Не та война 1 - Роман Тард

— Понял.

— Стрелять только по моей или Дорохова команде. Если я стреляю — ты стреляешь. Если я молчу — ты молчишь. Даже если видишь — молчишь.

— Понял.

Он поглядел на меня секунду дольше. Потом, будто вспомнил, вынул из-за пазухи маленькую иконку — тонкий медный образок Николая Чудотворца, стёртый по краям, — и протянул мне.

— Моя мать. Держи до утра. Утром отдашь.

Я не успел ничего ответить. Он сам повесил мне иконку на шею, под гимнастёрку, и поправил воротник.

— Пошли.

Дорохов, Ковальчук и я — первая тройка. Семёнов, Михалёв и второй Бугров — вторая. Всего шесть человек. Мы встретились у выхода в овраг, минута в минуту к сроку. Вяземский стоял в стороне с двумя санитарами и четырьмя конвойными, у одного из них был мешок и верёвки для пленного.

Я увидел себя на минуту глазами Вяземского — и успел подумать, что, вероятно, в его восприятии я выглядел не более и не менее нелепо, чем выглядел бы любой младший офицер, вышедший в разведку впервые. Сапоги в грязи, шинель в подтёках, на правой щеке отсохший йод, на поясе кобура с наганом, нож в правом голенище, лицо без выражения. Я был в эту ночь не Мезенцев и не Глеб. Я был охотник первой тройки.

— Пошли, — негромко произнёс Дорохов.

Мы пошли.

Овраг оказался длиннее, чем я думал. Узкая лощина, заросшая у верха мелким, спутавшимся от осенних дождей кустарником. По дну шёл ручей — сейчас, в октябре, — жидкий, мутный. Мы шли вдоль правого склона, по узкой тропке, которую Дорохов знал. Идти пришлось согнувшись: местами кусты смыкались над головой. Ковальчук сзади у меня — негромко, с той осторожностью, с которой по нейтралке идут люди опытные.

За первыми двумястами шагов у меня в голове установилось особое состояние. Не страх. Не адреналин. Что-то посредине, без краски: внимание. Я слышал шаги Дорохова впереди, дыхание Ковальчука сзади, свой собственный шаг. Я слышал капельки воды с кустов, падающие на сапоги. Слышал далёкое, ровное, сонное урчание нашей полевой кухни в тылу. Слышал ветер. Не слышал ничего, что было бы тревогой.

Тревога началась через полчаса.

Мы вышли из оврага на ровное поле — нейтралку. Поле было в серой полутьме, луна за облаками, видимость шагов на пятьдесят. Дорохов остановился на минуту, поднял руку. Ковальчук у меня за спиной тоже остановился. Я стоял, как стоят охотники в лесу, ждущие зверя: не двигаясь, не дыша в полный рост.

Впереди, в темноте, я различил силуэт — куст? кочка? человек? Я сам не сразу понял. Силуэт не двигался. Но я почувствовал: это человек. Не по зрению. По тому, по какому свежее тело Мезенцева за предыдущие дни научилось чуять чужое присутствие — по какой-то мелкой, не осознаваемой вибрации воздуха.

Дорохов подал мне знак — два пальца к земле. Лечь.

Я лёг на мокрую холодную траву. Под правой щекой была комья земли. Ковальчук лёг у меня за спиной. Мы пролежали секунд тридцать. Силуэт в темноте не двигался.

Потом — тихое, очень тихое, не глубокое дыхание. Как у спящего.

Я понял. Венгр. Секрет. Тот самый, который у Дорохова был прошён, и который, по его расчётам, должен был сменяться в два часа ночи. Либо он сменился раньше, либо лёг новый, который мы не учли.

Дорохов рукой показал: обойти слева. Я услышал, как Ковальчук у меня за спиной одними губами произнёс русское непечатное, непристойное слово, и это ободрило меня больше любого приказа.

Мы обошли слева. Очень медленно. Я не слышал своего шага — или мне казалось, что не слышу. Каждый раз, ставя ногу, я опирался сначала пятой, потом перекатом на носок, как меня учили когда-то на фестивале в Праге в тринадцатом году, когда мы ночами проходили по бивакам «противника» с задачей снять «часового» деревянным кинжалом. Тогда это была игра. Сейчас — работа. Механика была одна.

Через пять минут мы были у их передней проволоки.

Проволока в октябре четырнадцатого была у австрияков ещё редкая. Один ряд, не очень густо, колья с интервалом шагов в шесть. Дорохов подал знак: ножом. Я вытащил свой нож из голенища. Сталь была холодная, тяжёлая, заточенная Фёдором «до бритвы». Я лежал у кола, а Ковальчук, приподнявшись на локтях, осторожно, по одной, перерезал проволочные нити. Звук был ровный, сухой, тонкий. Я придерживал верхний ряд, чтобы нити не лязгнули.

Через три минуты был проход.

Мы пошли в него. Дорохов, я, Ковальчук. Вторая тройка — Семёнов, Михалёв, второй Бугров — осталась у прохода, на случай прикрытия отхода.

За проволокой начинался их передний окоп.

Окоп у них был лучше нашего.

Это первое, что я отметил, как только мы в него спрыгнули. Шире на четверть, глубже на полплеча, стены оплетены лозой, дно из широких досок. Трава поверху ухожена, не осыпается. Через каждые пятнадцать шагов — ячейки, и между ячейками — настоящие траверсы, уже с первого выхода. Никаких прямых «усов», никакой геометрии двадцатого века в её ленивой форме. Было видно: австрияки окапывались двумя неделями раньше нас, и руководил у них работами человек, который фортификацию знал. Возможно, инженер.

Я запомнил это короткое наблюдение — отдельно, без записи. Оно пригодится.

Дорохов показал пальцем: направо. Направо, шагов в двадцати, чернел проём в земляной стенке — вход в блиндаж. Над входом — брезентовый полог, закрытый изнутри. Из щелей едва пробивался тёплый красноватый свет: свеча, керосинка, что-то горящее.

Он подал ещё один знак: ждать.

Мы прижались к правой стенке окопа. Ковальчук у меня за правым плечом, Дорохов слева. Я слышал дыхание обоих.

Из блиндажа донеслись голоса. Два. Один говорил негромко, другой отвечал коротко. Язык был немецкий — не венгерский, как я сначала опасался. Я заметил, что различаю отдельные слова: «Donnerstag», «Kompaniekommandant», «Verpflegung». Четверг. Ротный командир. Продовольствие.

У меня в голове сработало одно. Эти двое, скорее всего, говорят о дне смены, о ротном и о кормёжке. Значит, оба не часовые. Значит, оба — либо унтера, либо офицеры.

Дорохов, не видя моего лица, шёпотом — еле слышно — спросил:

— Понимаете?

— Один. Ротный. Четверг. Кормёжка.

— Офицер?

— Думаю, да. Унтеров по кормёжке рот они по ночам обсуждать не ходят.

Дорохов медленно, ровно выдохнул. У него, как я уже знал, это означало: решение принято. Он поднял палец, показал на полог блиндажа: мы идём внутрь.

Ковальчук поднял брови — впервые за всю ночь у него я увидел