Не та война 1 - Роман Тард

В блиндаж мы вошли одновременно.

Дорохов — первым, с револьвером в правой руке, в левой — мокрая тряпка, заранее сжатая для рта. Я — вторым, револьвер наизготовку. Ковальчук — третьим, прикрывая наш отход.

Внутри оказалось двое.

Один, у стола, наклонившийся над листом бумаги, писавший при свече, — офицер. Я узнал его по знакам отличия на вороте: три шестиконечные звёздочки. Обер-лейтенант, что по-нашему поручик. Молодой, с тонкими светлыми усами, тёмные волосы, бледное в свете свечи лицо, мундир с расстёгнутым воротом.

Второй, у входа слева, на раскладной табуретке, — унтер. Постарше, с широким лицом, усы гуще. Он сидел, вытянув ноги, читал.

Они нас увидели одновременно.

Офицер не успел встать. Унтер встал быстрее. Его рука пошла к лежащей на столе винтовке.

Дорохов выстрелил в него.

Два выстрела подряд, револьверные, глухие в низком блиндаже. Унтер рухнул поперёк стола, опрокинув свечу, — она покатилась, упала на пол, погасла. На секунду стало совсем темно, потом от входа, где держал полог Ковальчук, пошёл слабый серый свет с поля.

Офицер попытался встать.

— Nicht schießen! — сказал я ему тихо, по-немецки, и сам не успел сообразить, что заговорил не по-русски. — Setzen Sie sich. Hände hoch. Ruhig.

Не стрелять. Сядьте. Руки вверх. Спокойно.

Он вздрогнул от того, что я говорю на его языке. Застыл на полдвижении. Посмотрел на меня в полутьме, на Дорохова, на Ковальчука в проёме. Очень медленно поднял руки. Сел обратно.

Дорохов подступил к нему, завёл его руки за спину. Ковальчук подал верёвку — тонкую, пеньковую, заранее приготовленную. Дорохов быстро, уверенно связал ему запястья. Офицер не сопротивлялся. Он только смотрел на меня, на моё лицо, и в его глазах, когда он понял, что я — не немец — русский, только знающий язык — у него на мгновение проступило что-то почти как насмешка. Не надменная. Просто усталая.

— Вы говорите по-немецки, — тихо произнёс он. По-немецки, с тем мягким австрийским выговором, который я слышал раньше только в записях. — Редко у русских.

— Вставайте. Тихо, — ответил я ему, тоже по-немецки, не подтверждая и не отрицая.

Он встал. Дорохов вытащил из-за пояса мокрую тряпку, обвязал ему рот. Ковальчук подал ещё верёвку — на шею, петлёй, как ведут. Мы вывели его из блиндажа обратно в окоп.

Унтер в блиндаже остался лежать лицом вниз на столе, в темноте.

Обратный путь мы прошли быстрее. Австрийцы почему-то не подняли тревоги — два глухих револьверных выстрела в блиндаже, видимо, не дошли до соседних ячеек через толстую земляную толщу. Мы вернулись к проходу в проволоке. Семёнов с тройкой прикрытия приняли нас молча. Через проход — в поле. Через поле — в овраг. По оврагу — к нашей позиции. К выходу у нас мы вышли в три двадцать.

Вяземский с двумя санитарами ждал у столбика. Увидел пленного — коротко кивнул. Принял верёвку у Дорохова, подал знак санитарам, чтобы обыскали. Обер-лейтенант стоял ровно, с связанными за спиной руками и тряпкой во рту, и смотрел поверх моего плеча в нашу сторону — на русские окопы, — с тем внимательным, отрешённым выражением, с которым офицер, захваченный в плен, пытается запомнить расположение противника, зная, что завтра его допросят и что каждая деталь, которую он запомнит, может пригодиться — либо ему, либо его полку потом. Я отвернулся, чтобы не помогать ему запоминать.

Вяземский подошёл ко мне. Шинель у него была такая же чистая, как в начале вечера. Видимо, он у столбика стоял недвижимо и не пачкался. Белые перчатки он всё ещё держал в левой руке.

— Прапорщик, — он сказал это негромко, и в его тоне я впервые за вечер услышал нечто, не похожее на прежнюю столичную деликатность. — Поздравляю. Хорошая работа.

— Благодарю, господин поручик.

— Откуда немецкий?

Я успел подумать. Один миг. Правду говорить нельзя. Легенду Мезенцева — по возможности.

— Университет, — я ответил ровно. — Второй курс. Студент-юрист, мы читали по-немецки Савиньи. Сдавал зачёт.

— По Савиньи?

— По Савиньи.

Он смотрел мне в глаза. В его взгляде — я это видел — шёл быстрый, профессионально-столичный, оценочный расчёт: правду ли говорит провинциальный прапорщик. Потом он чуть улыбнулся — в первый раз за всю ночь — и коротко, едва заметно, поклонился.

— Интересно. Я в университете читал Савиньи по-немецки тоже. Будет, что обсудить, прапорщик, когда вас увижу следующий раз.

— Буду рад, господин поручик.

Он отвернулся к своим людям и начал отдавать распоряжения о транспортировке пленного.

Я стоял и понимал, что только что, посреди октябрьской сырой ночи, рядом с овражком, в двух верстах от австрийской передовой, у меня с поручиком Вяземским, которого я сегодня первый раз увидел, началась какая-то новая игра. Вяземский — не деревенский амбициозный Карпов. Вяземский — человек столичной выучки, с собственным правом сомневаться и с собственной сеткой связей. И он только что взял на заметку, что провинциальный прапорщик из Калуги бегло говорит по-немецки и цитирует Савиньи.

Это не выстрел. Это пока только зарядка пистолета. Но пистолет я увидел.

Мы возвратились в землянку Ковальчука к четырём утра.

Кирюха молча снял шинель, повесил у буржуйки, сел на свою нары. Посидел, потом всё-таки произнёс:

— Серёга. Ты им и по-немецки говорил?

— Говорил.

— Шо ж ты раньше молчал, что так знаешь?

— Кирюха. Я сам удивился.

— Серёга, — он поглядел на меня сбоку, и в глазах у него снова появилось то самое выражение, которое я заметил у него после рукопашной, только теперь оно было яснее. — Ты, братец, второй раз за двое суток меня удивляешь. Это, знаешь, для меня много. Я тебе одну штуку скажу. Шо бы у тебя там в голове ни было — ты это не прячь, если можешь. Оно нам всем пригождается.

Я не ответил, потому что ответа у меня не было. Он не стал развивать. Снял сапоги, лёг на нары. Через минуту уснул — то ли от усталости, то ли по своей привычке отключаться по команде.

Фёдор Тихонович, вернувшийся где-то посреди ночи, сидел у буржуйки и грел мне чай. Я сел напротив. Снял свою шинель, снял нож с голенища, положил на ящик. Лезвие было чистое: я им не воспользовался.

— Сергей Николаич, — Фёдор говорил негромко, — вы всё-таки не герою ходили.

— Не герою.

— Хорошо.

Он протянул мне кружку.

Я отпил.