Не та война 1 - Роман Тард

Я открыл рот, потом закрыл. Потом заговорил тише, чем собирался.

— Ваше высокоблагородие, я… не инженер. Даже близко. У меня в основе — несколько глав из старых книг и одна очень конкретная ячейка у Ржевского. Переносить это на полк — большая ответственность.

— Я знаю, — Добрынин ответил так же спокойно. — Я потому вам это и даю. Инженер, Мезенцев, напишет мне двадцать страниц, в которых я не пойму ни одного абзаца, и приложит к ним четырнадцать смет и шесть приложений. Прапорщик Мезенцев напишет мне три страницы, в которых я каждое предложение пойму и смогу переспросить. Лосев, который человек такой же, как я, а не штабной офицер академии, примет прапорщика, а не инженера. Я за свой полк отвечаю. Я знаю, как с Лосевым говорить. Мне нужна записка прапорщика.

— Слушаюсь.

— Срок — три дня. На сдачу приезжайте со штабс-капитаном Ржевским сюда, к четвергу утром. Вяземский тем временем съездит с Майером в пересыльный, посмотрит, вводит вас в курс его допроса. По вашей другой линии работа начнётся на следующей неделе.

— Понял, ваше высокоблагородие.

Он молча кивнул. Трубка, которую он всё это время держал в руке, но не курил, опустилась на стол.

Ржевский, до этого момента сидевший неподвижно, чуть шевельнулся.

— Ваше высокоблагородие, позвольте.

— Говори, Николай Петрович.

— По совместительству прапорщика Мезенцева с пересыльным пунктом: я бы просил вас учесть, что в ротной работе он сейчас — главный помощник по фортификации. И что его собственный взвод — после боя двадцать третьего — ослаблен. Один убит, двое ранены. Я бы хотел, чтобы поручения, которые он получает от штаба, не лишали роту его присутствия больше чем на половину суток в неделю.

— Твоё замечание принято, Николай Петрович. Я Вяземскому укажу. Раз в две недели, полсуток. Больше не буду.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Ещё что?

— По записке о зигзаге: могу ли я к трём дням прибавить полдня на изготовление схем? Прапорщик рисует от руки, ему для одиннадцати рот потребуется больше бумаги и одна измерительная планка из штабного запаса.

— Выдадим. С собой возьмёшь сегодня же. Фёдор у тебя один, а Мезенцеву на это дело помощник нужен.

— Так точно.

— Господа, — Добрынин откинулся на спинку стула. — У меня к вам, если больше вопросов нет, осталось одно. Дело сентиментальное, но моё. Мезенцев, Николай Павлович — ваш отец?

У меня второй раз за разговор внутри кольнуло. Уже иначе, чем в первый.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— В Калуге?

— В Калуге.

— Коллежский асессор?

— В отставке. С девятьсот десятого.

Добрынин медленно, без выражения, задумчиво повёл головой — не кивок и не «нет», а что-то среднее, стариковское.

— Я Николая Павловича знал, — произнёс он после паузы. — Давно. В восемьдесят четвёртом, спустя семь лет после Плевны, он был у меня при штабе Варшавского округа вольным писарем. Молодой тогда, рыжеватый, в очках. Тихий. Совсем недолго — три месяца, по какой-то мелкой канцелярской надобности, и ушёл на гражданскую службу. Я его тогда почти и не запомнил, но фамилию и город запомнил — у меня на такие вещи память хорошая. Когда штабс-капитан Ржевский подал мне в рапорте твою фамилию и место рождения, я сложил. Калуга, Мезенцев, отец коллежский асессор — один-единственный Николай Павлович в моей памяти совпал. Значит, твой.

Я не нашёл, что сказать. Добрынин в этой тишине тоже обошёлся без моего слова.

— Не бойся, — он махнул трубкой. — Мы с твоим отцом друзьями не были. Я его в девятьсот пятом и позже ни разу не видел и не слышал. Просто если будешь ему писать — поклонись от меня. Скажи: Добрынин, при котором ты писал протокол Августовской вольной комиссии в восемьдесят пятом, тебя помнит. Николай Павлович поймёт.

— Передам, ваше высокоблагородие.

— Больше ничего. Идите. Чаю с нами попьёте?

Я открыл рот. Ржевский опередил:

— Благодарим, ваше высокоблагородие. У нас в обратной дороге ещё встреча с подпоручиком Свешниковым, по артиллерийской части. Позвольте без чая.

— Тогда в следующий раз. Мезенцев, записку — к четвергу, в восемь утра. Понял?

— Так точно.

— Ступайте.

Мы вышли. В коридоре, у самой лестницы, я вдруг почувствовал, что меня слегка ведёт — не от контузии, не от усталости, а от того простого, бытового напряжения, которое бывает у экзаменуемого после долгого устного экзамена.

Ржевский это заметил. Не стал комментировать. Тихо, на ходу, проговорил:

— Дайте сюда руку, прапорщик. Не ту. Эту. Спускайтесь вместе со мной, я за перила держусь, вы меня держите. Вид у нас будет, будто я старик, а вы меня ведёте. Пусть вольноопределяющийся на лестнице думает, что это нам положено.

Я подал ему руку. Мы спустились. Вольноопределяющийся у стола посмотрел на нас и, очевидно, заключил, что у штабс-капитана приступ подагры, а младший офицер его поддерживает. Моральное достоинство полка было сохранено.

На крыльце Ржевский отпустил мою руку.

— Дышите, Мезенцев, — негромко произнёс он. — Дышите. Добрынин вас принял. Всё остальное дело техники.

— Ваше высокоблагородие… — я пытался собрать в голове первые, самые важные слова. — У вас было три листа на меня.

— Было, — он спокойно смотрел на пустой двор. — Они и сейчас есть. Я с первого дня после вашего ранения писал по вам отдельную папку. Без ротного журнала. Для себя. Для Добрынина. Когда пришло время её открыть — я открыл. Сегодня до четверга у вас есть три дня на одиннадцать рот. И у меня — тоже три дня, потому что я вам нужен как ротный, чтобы у вас за эти три дня было время не только на бумагу, но и на сон. Будем.

— Будем, — повторил я.

Он посмотрел на меня сбоку.

— Мезенцев. Вы понимаете, что произошло?

— Не до конца, ваше высокоблагородие.

— До четверга поймёте. Полковник Добрынин вас выдернул из ротного уровня и занёс на полковой. Это — первый уровень ваших новых обязанностей, которые вам никто отсюда уже не снимет, даже если вы послезавтра под разрывом потеряете половину руки. Это значит, вы теперь у меня — не прапорщик из роты. Вы — прапорщик из роты, состоящий при полковнике в качестве внештатного. Со всеми следствиями. Я вам ничего другого обещать не буду. Но знайте: Добрынин при Скобелеве в ваши годы в восемьсот семьдесят