Не та война 1 - Роман Тард

Глава 13

Позиция 4-й роты, затем деревня Рогозно, дивизионный пересыльный пункт. 31 октября — 1 ноября 1914 года.

Два дня после возвращения из штаба полка ушли у меня на рутину, и я принял это как дар.

Утро тридцатого и утро тридцать первого я встречал как обычный младший офицер четвёртой роты: в шесть часов — построение взвода, проверка наличия, запись отсутствующих; в семь — короткий обход позиции с Бугровым; в восемь — завтрак; в девять — рабочие наряды на починку стенок и дренажа. Австрияки после двадцать третьего затихли. Их батареи переместились на другой участок, по слухам, к югу, ближе к Карпатам. У нас на полосе в последние дни стреляли редко, и только кто-нибудь за дальним лесом, без прицела, пристреливал на глазок пустое поле.

Я радовался этому тупому однообразию. Три дня над запиской для Добрынина — тридцать шесть часов за столом, с чайниками, с чертежами, с спорами Бугрова и Ковальчука — вымотали меня сильнее, чем ночная разведка охотников. В мою прежнюю жизнь, когда я писал диссертацию, я помнил эту усталость из библиотеки: после недели у микрофильмов в голове остаётся одно тупое глухое «больше ничего». В этой жизни оно ощущалось так же, только в висках было тяжелее.

Кротов-младший жил.

Эту новость утром тридцать первого мне принёс Фёдор Тихонович в виде сложенного вдвое листка от Ляшко. Антон Францевич писал своим мелким, злым, наклонным почерком: «Прапорщику Мезенцеву. Ваш Кротов прооперирован удачно. Пуля извлечена, кишечник не задет, лёгкое задето частично. Отправляется сегодня в тыл, в дивизионный госпиталь. Восстанавливаться будет долго, но выживет. Антон Ляшко».

Я перечитал записку дважды. Потом сложил обратно, сунул в планшет. Фёдор стоял рядом, смотрел на меня искоса.

— Живой, Сергей Николаич?

— Живой.

— Слава Те, Господи, — он перекрестился. — Напишите ему в госпиталь, барин, как адрес придёт. Ему это важно будет.

— Напишу.

Вторая новость пришла в полдень тридцать первого, уже от Ржевского, через посыльного. Записка короткая, в один абзац:

«Мезенцев, уведомляю Вас, что Ваша записка от 29 октября принята генерал-майором Лосевым сегодня к исполнению в масштабах дивизии. Командир полка выражает Вам свою признательность. Подробности — при встрече. С уважением, А. Ржевский».

Я сидел у буржуйки с этой запиской в руке минут пять. Ни гордости, ни облегчения я не почувствовал: обе эти реакции, видимо, требовали энергии, которой у меня в резерве к полудню тридцать первого уже не было. Было одно — мельчайшее, почти незаметное облегчение в груди, как от расстёгнутой на один крючок тесной портупеи. Лосев принял. Значит, зигзаг начнут копать во всех одиннадцати ротах. Значит, где-то к Рождеству у полка будет на сотню-другую живых солдат больше, чем было бы без меня и без Фёдора Тихоновича с его чайником.

Это я себе и позволил как единственное внутреннее замечание.

Потом, всё так же молча, отложил записку в планшет и вернулся к простым ротным делам, потому что полдень тридцать первого был таким же, как любой другой полдень в Галиции, и ждал от меня не медитаций, а работ по дренажу.

Вторая записка от Ржевского пришла вечером.

«Мезенцев, завтра в восемь утра явитесь к штабу полка в штатском виде по возможности, но в уставной шинели. Поедете с поручиком Вяземским в Рогозно, в дивизионный пересыльный пункт. Беседа с обер-лейтенантом Майером. Возвращение к вечеру. С Вами Фёдор. Ржевский».

Я прочитал, отдал Фёдору Тихоновичу — прочесть и для сведения.

— Штатский вид, барин, — Фёдор задумчиво провёл пальцем по строке. — Это они не для уставных глаз. Это чтобы австриец с вами разговаривал как с человеком, а не как с офицером. Я вам ворот чистый положу, без галстука, но под галстук. Шинель вашу обычную. Очистим.

— Ты меня не пойдёшь сопровождать.

— Пойду. Ржевский пишет «с Вами Фёдор». Значит, я при вас. До Рогозна — шесть вёрст. Там посижу в ожидании, у меня своих знакомых в штабной обслуге сыщется кто. Я не буду в комнате.

— Согласен.

Он молча развернулся, пошёл готовить завтрашнее.

Утро первого ноября было холодным. Воздух — стеклянный, с тем ломким октябрьским — по старому стилю — запахом, когда в Галиции начинаются первые заморозки. Трава за оврагом поседела. Над полями висел тонкий густой туман, медленно таявший к восьми утра.

У штаба полка стояла чёрная штабная повозка — не открытая двуколка, как на прошлой неделе, а крытая, с полотняным навесом на дугах, на ровных подрезиненных колёсах, с парой запряжённых спокойных буланых. На козлах — пожилой, рыжеусый возчик, видно, полковой. В повозке, под навесом, на кожаной лавке сидел поручик Вяземский. Без перчаток, в шинели полкового гвардейского образца, с чёрным воротником. Перед ним на откидной доске лежал небольшой блокнот, рядом — стеклянная с металлической крышкой дорожная фляга, из которой едва заметно шёл пар.

— Прапорщик. Доброе утро, — он приподнял блокнот с доски, положил рядом с собой, освобождая место. — Прошу.

— Поручик.

Я забрался внутрь. Фёдор Тихонович устроился сзади на откидное сиденье, к возчику. Лошади тронулись.

Повозка катила ровно, с лёгким покачиванием. Под навесом было теплее, чем я ожидал: очевидно, Вяземский что-то делал с тем, чтобы сделать штабной выезд относительно комфортным — при его обыкновенной столичной деликатности это меня не удивило. Фляга на доске оказалась с кофе. Он указал на неё пальцем без перчатки.

— Угощайтесь, прапорщик. Кофе хороший, венский, мне по оказии привезли в штаб на прошлой неделе. Крепкий. В такое утро годится.

— Благодарю.

Я налил себе в жестяную чашечку, висевшую на цепочке у крышки фляги. Кофе был действительно хороший — плотный, с той тёмной глубиной, которая в моей памяти отзывалась остро: так пахло в чужой Москве по утрам в маленьких кофейнях на Покровке, куда я зимами забегал за чашкой перед лекциями. Здесь, в Галиции, в полотняной повозке между сырых полей, этот кофе был посланием из другого мира. Из столичного. Из Вяземского.

Некоторое время мы ехали молча. Я понимал: молчание — часть его метода. Он не спешил заводить разговор, давал мне освоиться, прочитать повозку, прочитать его шинель, прочитать флягу. Столичный офицер не начинает первым. Он ждёт, пока собеседник заговорит сам, и по первой же фразе собеседника оценивает весь дальнейший разговор.

— Поручик, — я всё же заговорил, понимая, что мне дальше выгодно начать. — Как сегодня держится Майер?

—