Не та война 1 - Роман Тард

и армейской службы видел разных людей. Видел и амбиционных выскочек из мелкого дворянства, и молодых академистов из столичных семей, и провинциальных тихонь, и крещёных евреев, и просто жуликов в офицерском мундире. Ни один из них не сочетал того, что сочеталось в Мезенцеве.

Мезенцев, бывший студент юрфака пятого курса из Калуги, знал немецкий лучше любого русского пехотного офицера, которого Вяземский встречал за год. Мезенцев читал Савиньи — не блефовал, а действительно читал, и читал по-современному. Мезенцев, судя по его записке Добрынину о зигзаге, — которую Вяземский прочитал вчера в копии, — знал фортификационные приёмы, которые проходят не в Одесском юнкерском и даже не в Николаевской инженерной академии, а у специалистов по истории осад. Мезенцев, по докладу Ржевского, владел приёмом боевого удара малой сапёрной лопаткой, в котором опытные в штыке унтеры опознавали технику, не состоящую на вооружении русской пехоты.

Этот набор не складывался.

У Вяземского, который знал сложение академических и столичных сеток лучше многих, в голове было две предварительных гипотезы.

Первая. Мезенцев — действительно сын калужского коллежского асессора в отставке, но его настоящая биография включает что-то нам неизвестное. Например, до юрфака он несколько лет работал в частном учёном обществе. Возможно, в Историческом. Возможно, среди славянофилов или умеренных правых, где в начале десятых годов возник интерес к средневековой военной истории. Это объяснило бы и немецкий, и Савиньи, и фортификацию. Неожиданно, но не невозможно.

Вторая. Мезенцев — тот, за кого себя выдаёт, но контузия двадцать второго октября действительно сдвинула у него что-то в голове настолько, что у него проступили знания, которые он до того не помнил сознательно. Это — гипотеза Добрынина, Вяземский её от полковника слышал. Медицински такое иногда бывает. Редко, но бывает.

Третья гипотеза, неудобная, маячила у Вяземского сбоку, он её признавал только в мысленном виде, не вслух. Мезенцев — не Мезенцев. Мезенцев, контуженный в боевой зоне, был замещён кем-то другим. Кем — Вяземский в эту гипотезу не углублялся, так как углубляться в неё означало бы попасть в область догадок, которые в уважаемом круге не обсуждают. Германский шпион? Нелепо — шпион не стал бы своими руками писать записку для Лосева. Личный самозванец? Зачем — прапорщик из роты не стоит усилий самозванства. Церковный или секретный агент третьей инстанции? Возможно, но разведка так не работает. Эта третья гипотеза у Вяземского лежала в голове как маленький неопознанный предмет, который он иногда доставал, оглядывал и клал обратно.

Прапорщик Мезенцев, между тем, сидел рядом с ним, пил остывающий кофе из жестяной чашечки и смотрел в то же самое серое поле. Лицо у него было спокойное, почти отсутствующее. Вяземский замечал: когда у этого человека в голове идёт работа, которую он не показывает, лицо у него абсолютно ровное. Это — не контузия. Это выучка. Где-то его учили.

«Mais soit, — подумал Вяземский про себя, по-французски, как он иногда думал, когда хотел добавить себе ироническую дистанцию. — Пусть так. Если он полезен Добрынину и Лосеву, а он им сейчас полезен, то моё дело — не разоблачать его, а подключить. Подключённый он наш, разоблачённый — ничей, и тогда мы теряем. Это, в конце концов, арифметика».

Он посмотрел на Мезенцева сбоку. Мезенцев пил кофе.

«И ещё одно, — подумал Вяземский. — В следующем письме дяде, в Петроград, я, пожалуй, упомяну. Не рапортом, не намёком на шпиона. А как курьёз: „в нашем полку обнаружился младший офицер с очень хорошим немецким, интересом к средневековью и умением составлять фортификационные записки на уровне строевого инженера. Любопытно“. Дядя любит такие курьёзы. Может быть, через полгода об этом курьёзе будет помнить кто-то ещё, и тогда нам у прапорщика Мезенцева, если он к тому времени жив, появится будущее, которое мы здесь, в грязи Галиции, ему не способны обеспечить. Это называется — „своевременная ставка“».

Он отвернулся от Мезенцева обратно к полю. Повозка шла ровно.

К расположению роты мы подъехали в четвёртом часу пополудни. Я вылез из повозки, поблагодарил возчика, козырнул Вяземскому.

— До встречи через две недели, прапорщик.

— До встречи, поручик.

Он не вылез. Повозка двинулась дальше, в штаб полка. Я с Фёдором Тихоновичем пошёл в ход сообщения.

В землянке у Ковальчука буржуйка уже грелась, Кирюха сидел за своим ящиком. Увидел меня, поднял глаза.

— Серёга. Живой?

— Живой.

— Устал?

— Устал.

— Рассказывай.

Я сел. Снял шинель. Фёдор забрал её, повесил. Налил мне чаю. Я взял кружку в обе руки, сосредоточился, чтобы пальцы не дрожали.

— Кирюха. Я сегодня говорил с Майером. Полчаса о Савиньи, полчаса о настроениях.

— И?

— Он мне сказал, что у австрияков в середине декабря перегруппировка в Карпаты.

Ковальчук не отозвался сразу. Затем тихо:

— Серёга, это, если правда, большая вещь.

— Вяземский будет проверять по другим каналам.

— Даст Бог, проверит. А если и нет — я тебе одно скажу. Когда ты вот такими сведениями ходишь, тебе надо больше спать и меньше ходить по нейтралке. Ржевский это тоже, я надеюсь, понимает.

— Ржевский понимает.

Вечером того же дня я лежал на нарах, глядя в бревенчатый потолок, и думал об одной истории, которую в моей прежней жизни я в диссертации цитировал сухо, со школьной честностью к источникам, но никогда не понимал всерьёз.

В тысяча двести восемьдесят третьем году, как рассказывает Пётр из Дусбурга в «Chronicon terrae Prussiae», орденские братья после долгих лет войны взяли в плен — или, точнее, приняли в свой дом — знатного прусса Судовии по имени Скомантас, бывшего прежде вождём восстания. Скомантас жил в орденском доме Бальга как гость и как пленный одновременно — без кандалов, за столом с братьями, с вином и одеждой, которой его обеспечивал комтур. В течение нескольких лет Скомантас, по хронике, «охотно говорил с братьями о дорогах Судовии и Пруссии, о речных бродах, о местах сбора языческих войск, и братья от него получили знания, которые не могли бы получить никаким насилием». Пётр Дусбургский заключал так: «Ибо брат Генрих часто говорил с ним на его языке, и Скомантас отдавал слова охотно, как дают хлеб тому, кто сел за один стол».

Когда я писал главу об орденской тактике работы с информаторами — там, в Москве, у микрофильмов в библиотеке, — я принимал этот пассаж как рутинную апологетику хрониста, стремившегося показать Орден милосердным. «Ну, понятно, — думал я тогда, — языческий вождь на самом деле был пленным с ограниченными