Не та война 1 - Роман Тард

Сегодня, первого ноября, проведя полчаса в крайней комнате пересыльного пункта в Рогозне, я понял, что Пётр из Дусбурга писал не апологетику. Он писал протокол. В «беседе как инструменте допроса», которую тринадцатого века применяли в Бальге, и которую первого ноября тысяча девятьсот четырнадцатого применял в Рогозне поручик Вяземский, работал один и тот же принцип.

Принцип формулировался так: человек, посаженный в чужой дом и лишённый возможности говорить на своём языке, через некоторое время перестаёт ценить собственное молчание. Он отдаёт слова. Не из страха, не из подкупа, а из глубокой человеческой потребности быть услышанным на своём языке. Орденский брат Генрих тринадцатого века и поручик Вяземский двадцатого — оба знали это правило. Оба применяли его умело. Оба получали больше сведений, чем получали бы под пыткой.

И я сегодня тоже — хотя я об этом не думал, когда сидел напротив Майера, — применил это же правило. Я заговорил с ним о Савиньи. О его университете. О его профессоре Штольце. Я дал ему десять минут на его собственном языке, и он, молодой, наивный, уставший от чужого молчания, выдал мне — через разговор, который был не допрос — одну фразу, которая стоила двух листов прежнего протокола.

Я это понял, когда лежал на нарах.

И я ещё одно понял. Майер, сидя в своей маленькой комнатке с «Войной и миром», в эту минуту не понимает, что у него произошло. Он думает, что сегодня наконец не молчал три часа, а поговорил с кем-то о любимых вещах. Он, может быть, будет сегодня вечером вспоминать этот разговор и думать обо мне как о русском, с которым можно общаться. Он напишет об этом вечером в своём дневнике, если ему выдали дневник. Через неделю он, возможно, снова захочет меня видеть.

А я у него через неделю, на следующем сеансе, — который мне назначит Вяземский, — у него, неосознанно для него, вытащу следующую деталь.

Так мы, я и Вяземский, совместно, с собственной совестью и без неё, будем работать с этим молодым двадцатипятилетним юристом из Граца, который к Рождеству не попадёт к невесте, и, возможно, вообще никогда к ней не попадёт, потому что в Саратовском лагере в девятнадцатом году будет одна из эпидемий, и мы, на своей стороне фронта, узнаем об этом только если нам повезёт получить списки возвращаемых пленных после того, как закончится война и закончится ещё одна — наша, русская, гражданская.

Я закрыл глаза, и, в первый раз за эти две недели новой жизни, мне стало по-настоящему нехорошо не от собственного страха, и не от собственного изумления, и не от чужой смерти, а от того чужого, двадцатипятилетнего, спокойного лица с университетской привычкой подчёркивать в Савиньи непонятные ему фразы. От лица, которое мы с Вяземским, не из ненависти, а по рабочей арифметике, будем вскрывать ещё раз, и ещё, и ещё.

Скомантас, брат Генрих, Пётр из Дусбурга, принцип «хлеба за одним столом».

Это, оказывается, не апологетика хрониста.

Это — диагноз.

И диагноз этот — мне.

Я лежал и ждал, когда в груди, у рёбер, отпустит. Фёдор Тихонович в углу тихо сел у своих чёток. Ковальчук за перегородкой, видимо, спал. Буржуйка дышала ровно.

Где-то в Граце молодая девушка, которой я не знал и никогда не узнаю имени, в этот самый вечер, скорее всего, молилась за своего Карла, и у неё, может быть, стояла на столе его фотография в форме, а рядом — открытое неотправленное письмо.

Я выдохнул и повернулся лицом к стенке.

Завтра утром, я знал, у меня будет обычная ротная служба. Утренний наряд. Обход позиции. Разметка новых ломаных ходов на полосе второго взвода. В полдень — может быть, письмо из Калуги от отца Мезенцева, которое полковник Добрынин ждёт. К вечеру — разговор с Ржевским о выписке Кротова-младшего в дивизионный госпиталь. К ночи — снова нары, и снова Фёдор Тихонович с чётками.

Обычный день.

Но уже — другой.

Глава 14

Позиция 4-й роты, затем штаб полка в Ведринах. 7–14 ноября 1914 года.

Первую неделю ноября я работал, как работают люди, у которых есть распорядок.

Распорядок у меня теперь был плотный. С шести утра до восьми — позиция, взвод, проверка наряда. С восьми до одиннадцати — служебная рутина: записки Бугрова, списки на выдачу, починка мелкого. С одиннадцати до двух — по четвергам выезд в Ведрины, к Добрынину, с отчётами по работам зигзага, которые штаб полка принял, но контролировал вникая в подробности. С двух до пяти — либо обход позиции с Ржевским, либо работа над чертежами для второго взвода, который Ковальчук всё-таки заставил меня переделать по новой схеме. С пяти до семи — ужин, чай, короткий разговор с Фёдором Тихоновичем и Ковальчуком. С семи до десяти — либо чтение (Ржевский в штабе полка ко мне отправил книгу Пузыревского «О военной истории» девятьсот десятого года, с пометкой «посмотрите, бывают у Вас параллели»), либо писание бумаг, либо сон, если устал.

К полудню восьмого ноября я поймал себя на том, что впервые за три недели новой жизни вписался в рутину, и рутина меня несёт. Я перестал думать каждое утро «кто я такой». Я начал думать: «в половине седьмого Бугров должен отчитаться за ночь», и это, не думая, оказывалось моим собственным, уже совершенно моим, не Мезенцева и не Глеба.

Возможно, это и было первой ступенью того, что Ляшко на второй день после моего ранения назвал «придёт в себя быстрее обычного».

Либо я в тот же самый день, не признаваясь себе, начал поселяться в чужой жизни как в собственной.

Два эти варианта разнесло между собой очень тонкой перегородкой. Если бы у меня было время себе об этом задуматься всерьёз, я, возможно, встревожился бы. Но у меня не было времени.

Австрияки в первой декаде ноября вели себя тихо. По сведениям Вяземского, подтверждённым из других источников, показание Майера о переброске в Карпаты в середине декабря было достоверно на шестьдесят процентов: два пленных из соседнего полка, взятых на нашем участке той же недели, подтвердили слух о «зимней операции» без указания сроков. В дивизии и в армии к этому относились по-разному. Лосев, по сообщению Вяземского, показание принял и добавил в сводку. Дальше, в штабе армии, о нём спорили. Мы в роте об этом ничего знать не могли