Не та война 1 - Роман Тард

Через полчаса мы говорили уже о другом.

Майер рассказал — разговорно, между прочим, почти как свою университетскую жалобу, — что в сентябре, перед его переводом в Тирольскую горную стрелковую, в офицерском собрании дивизии у них выступал штабной полковник из Вены, который говорил о «зимней операции». «Он говорил, — произнёс Майер, глядя в окно, — что к середине декабря дивизия должна быть готова к переброске на юг, в Карпаты. Он не объяснял зачем. Он просто сказал: „готовьтесь к горам“. Мы тогда не поняли. Мы же все думали, что мы идём на север, к Варшаве».

— «Переброска на юг к середине декабря», — Вяземский негромко повторил по-русски, не обращаясь ни к кому.

— Это я вам говорю как то, что слышал тогда, господин поручик. Я не знаю, насколько это в силе сейчас. У нас после августа очень многое меняется.

— Спасибо, Herr Майер, — Вяземский произнёс это по-немецки, и тон у него был почти действительно благодарный. — Это полезно.

— Я понимаю, что этой фразой я нарушаю служебный долг офицера, — Майер развёл руками. — Вы поймите и вы: я в плену, мне двадцать пять лет, я хочу вернуться домой к Рождеству. Не в этом декабре, так в следующем. Я рассчитываю, что если мой полк воюет в Карпатах в декабре, война закончится быстрее, потому что это безумие — воевать в Карпатах зимой. А если я вам этой фразой помогу её закончить на день раньше, значит, мой долг перед невестой в Граце больше, чем долг перед штабным полковником из Вены.

Он сказал это ровно, без надрыва, почти сухо. Я сидел и смотрел на него. Мне очень сильно не хотелось в эту секунду продолжать.

Вяземский тоже это почувствовал. Встал со стула, закрыл блокнот.

— Herr Mesenzew. Думаю, на сегодня достаточно.

— Согласен, — я поднялся.

Майер тоже поднялся. Мы с ним постояли на расстоянии шага.

— Herr Fähnrich, — он посмотрел мне в глаза. — Если у вас в Москве после войны будут лекции по Савиньи, пришлите мне название. Я бы хотел прочитать русское издание.

— Пришлю, Herr Майер.

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие у него было не крепкое, не слабое. Рукопожатие молодого юриста.

Обратно в полк мы ехали той же дорогой. Фёдор Тихонович сидел, как и утром, сзади, молчал, жевал сушёную булочку, которой его угостили в сарае у знакомого.

Вяземский молчал первую версту. Потом тихо произнёс:

— Прапорщик.

— Слушаю.

— Вы понимаете, что Майер нам сегодня сказал?

— Про Карпаты к середине декабря. Да.

— Это вещь, за которую Лосев меня завтра поблагодарит лично. У нас в дивизии перегруппировку южнее ждут только в начале января. Если австрияки её делают на месяц раньше, у нас в Карпатах зимой будет совсем другая картина. Мы, скорее всего, отходим к февралю на Саноцкие перевалы, теряем Перемышль и оказываемся в тылу Горлицы на полгода раньше, чем кто-либо в штабе армии может себе представить. Это — если Майер правду говорит. Проверим по другим каналам.

Я подумал. Горлица. Горлицкий прорыв. Май пятнадцатого года. У меня в голове, из прошлой жизни, лежала эта дата как одна из трёх, которые я вообще помнил из школьного учебника.

— Поручик. А если — правда?

— Если правда — у вас с моим штабом через пару недель будет очень серьёзный разговор. В первую очередь — со мной и с Добрыниным. Во вторую — возможно, с кем-то в Петрограде, кому я о вас, прапорщик, напишу.

Он произнёс это спокойно, ровно, с той же столичной деликатностью, что утром. Но я в этот момент услышал в его голосе то, чего утром ещё не было: интерес. Настоящий. Не наблюдательный, а рабочий. Я промолчал, чтобы не портить паузу.

— Прапорщик, — он выдержал секунду. — Ваш немецкий — странный. Вы это сами знаете, как бы вы себе ни объясняли. Майер вам это сказал в лицо. Я с вами согласен. Ваш немецкий — странный. Он — как у человека, который учил его из современной литературы последних пятнадцати-двадцати лет, без живой практики. Такого в Москве, на юрфаке, не учат. Так учат в одном-двух кругах — либо в специализированных языковых школах у частных преподавателей, либо в некоторых учёных обществах, где читают современную немецкую науку как хобби. Я это знаю, так как сам в Москве таким образом учил. Я не знаю, где учили вы. Мне это интересно.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Тишина между нами длилась, может быть, три секунды.

— Поручик, — ответил я. — У меня был частный преподаватель. В Калуге. Отставной чиновник, лютеранин, из балтийских немцев. Он у нас в гимназии читал факультативы. Я у него брал дополнительные уроки в старших классах. Он, по роду занятий, увлекался современной немецкой литературой и научными журналами. Мы с ним много разговаривали — в его доме, по вечерам, по-немецки. Это он меня научил.

— Имя?

— Герр Магнус Шульце. Умер в десятом году.

Имя я придумал на ходу. Лютеранин-балт из Калуги — наиболее безопасная легенда, которую я мог выдать. Балтийские немцы в русских губерниях в конце девятнадцатого века водились, преподавали язык факультативно, и проверить конкретного «Магнуса Шульце» в Калуге сейчас никто не сможет.

Вяземский слушал. Не кивал, не улыбался.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Я это принимаю как ваш ответ, прапорщик. Я понимаю, что вы можете отвечать только так.

Он отвернулся к окну повозки и смотрел дальше в серое поле. Он не сказал «я вам не верю». Он выдал мне — я успел заметить — «я жду следующей версии, которую вы мне дадите». Вяземский меня не обвинял. Вяземский меня измерял.

Поручик Вяземский Дмитрий Александрович, двадцати восьми лет, выпускник Императорского Александровского лицея девятьсот восьмого года, второй год в Бессарабском полку в должности офицера штаба, родственник Воронцовых-Дашковых по матери, — сидел в чёрной штабной повозке рядом с прапорщиком Мезенцевым и смотрел в серое поле.

В поле ничего интересного не происходило. Поле было обыкновенное, галицийское, в первом инее. Вяземскому поле не было нужно. Ему была нужна одна короткая мысленная пауза.

Прапорщик Мезенцев, которого ему две недели назад передал на дальнейшее наблюдение полковник Добрынин с кратким, ровным «присмотритесь к этому, Дмитрий Александрович», оказался загадкой, которой Вяземский в армии давно не встречал.

Вяземский за семь лет гвардейской