Не та война 1 - Роман Тард

по форме потребуют того, что по совести ты не можешь подписать — сделай то же, что сделал я, сын. Я в восемьдесят пятом, сидя над протоколом, который мне предложили, двух подписей не поставил. Одну поставил. Подпись, которая была полуправдой, я поставил, и за это я до сих пор ношу совесть. Двух подписей не поставил, и за это у меня на службе больше лет, и в Калуге я уже двадцать девять лет коллежский асессор, а не старший советник.

Добрынин, который был тогда при штабе Варшавского, знал об этом деле в подробностях, которых я тебе не расскажу в письме, потому что письма читают. Он, судя по твоему отзыву, жив и помнит. Если он тебя на какой-либо вопрос однажды пригласит поучаствовать не по форме, а по совести, — сначала вспомни своего отца и подумай, прежде чем подписывать. Подумай долго. В нашем роду не все подписи годятся для одного и того же человека.

Серёжа, я прощу тебя одного. Держись. Я тебя жду. Переписывайся со мной, когда можешь. Книжки твои я пыль вытираю. Обнимаю тебя.

Твой отец, Н. Мезенцев.

Калуга, двадцать третьего октября тысяча девятьсот четырнадцатого года'.

Я дочитал. Медленно сложил листок. Долго смотрел в сложенный конверт.

За плечом у меня, я чувствовал, сидел Ржевский. Он не двигался, не спрашивал. Он давал мне время.

Я достал из планшета чистый лист. Перо. Чернильницу. Положил перед собой. Написал коротко, точно по отцовскому тексту — копию интересующей Добрынина части, слово в слово:

«Передай полковнику Добрынину, что Николай Павлович Мезенцев его помнит очень хорошо и с большой благодарностью. Скажи ему: я и сейчас думаю о нём так же, как думал в восемьдесят пятом. Он поймёт».

И снизу, своей уже рукой:

«Копия верна. Прапорщик С. Мезенцев, 11 ноября 1914 года».

Я подал лист Ржевскому. Он взял, прочитал, положил его рядом с запиской Добрынина. Не задал ни одного вопроса.

— Поедем сегодня вечером, Мезенцев. К ужину будем в Ведринах. Согласны?

— Согласен, ваше высокоблагородие.

В Ведрины мы приехали в начале седьмого. За осенью, после обеда, уже темнело. В окнах помещичьего дома, занятого под штаб полка, горели жёлтые тяжёлые прямоугольники. Тот же вольноопределяющийся за ломберным столиком у лестницы посмотрел на нас, кивнул и без слов указал наверх.

Добрынин ждал. Сидел за тем же письменным столом красного дерева, в том же мундире, что и в первую мою встречу. Только теперь на нём сверху был надет домашний суконный сюртук поверх мундира — вечерний, полупарадный, — и на столе рядом с его чаем стоял стакан с домашней наливкой, насыщенного вишнёвого цвета. Фишки у его ног не было. Собака была в роте.

— Николай Петрович, — он медленно приподнялся, когда мы вошли. — Мезенцев. Садитесь.

Мы сели. Я молча положил на стол перед ним лист с копией.

Он взял. Прочитал. Один раз. Второй раз, медленнее. Потом, очень аккуратно, положил лист рядом со своим чаем.

— Гм.

Это было всё. Одно короткое «гм», в которое у него, я видел, уместилось многое. Он на секунду закрыл глаза, потом открыл, посмотрел куда-то в угол кабинета, где в тёмном паркете был большой след от отсутствующего шкафа.

— Николай Петрович, — наконец произнёс Добрынин, не глядя ни на кого из нас, — будьте добры, распорядитесь внизу у вольноопределяющегося, чтобы мне подали ещё один стакан. Прапорщику.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — Ржевский поднялся и вышел.

Мы остались вдвоём.

Добрынин долго молчал, всё смотря в угол. Потом, медленно, заговорил — ровно, глухо, как говорят люди, которым предстоит перейти через небольшую стеклянную дверь старой семейной памяти.

— Мезенцев. В восемьдесят пятом году, двадцать восемь лет назад, я служил при штабе Варшавского военного округа в чине штабс-капитана. Мне тогда было чуть за тридцать. При округе находилась учреждённая особым высочайшим повелением комиссия по упорядочению имущественных дел бывших казённых имений в пограничных польских уездах, после подавления второго мятежа. Это называлось «Августовская вольная комиссия»: первоначальное заседание было в Августове в восемьдесят четвёртом, потому и вольная. Она ездила по уездам, принимала описи, утверждала передачу имений новым владельцам. Задача у неё была, как ты теперь понимаешь, сложная: передавать не всё, что можно было передать, но только то, что формально допускалось законом. В комиссии было трое военных, двое гражданских, один секретарь. Секретарём у нас был твой отец, Николай Павлович. Его к нам прикомандировали на три месяца из штабной канцелярии.

Он отпил чаю. Руки у него, я заметил, слегка дрогнули.

— Была у нас одна бумага. По одному конкретному имению. Протокол передачи. В протоколе стояло, что имение свободно от претензий со стороны вдов и сирот убиенных прежнего владельца. По документам выходило так. По совести — выходило иначе: вдова была, и претензия была, и сиротам её никто не слушал, потому что вдова была католичка и не говорила по-русски. Комиссия по большинству решила: подписать протокол, сиротам назначить небольшое внепротокольное обеспечение «из чрезвычайных сумм» и по этому делу закрыть.

Он на секунду остановился, поглядел на копию письма.

— Николай Павлович, как секретарь, должен был пером переписать протокол в двух подписных экземплярах: один — для военного ведомства, один — для гражданского. Он переписал один. Военный. На гражданском он, по его выражению, «не мог поставить подпись». Это была подпись не его, а тогдашнего председателя комиссии, — но без скрепляющего подписного места секретаря гражданский экземпляр не шёл в дело. Без гражданского экземпляра комиссия не могла передать имение, и вдова должна была получить право на внесудебный пересмотр. Николай Павлович в этом упёрся. Две недели мы с ним разговаривали. Разговаривал я, разговаривал председатель, разговаривал один из гражданских членов. Он не подписал.

— И?

— И через два месяца Николай Павлович был уволен из штабной канцелярии и отправлен на гражданскую службу в Калугу. Без аттестации, но и без взыскания. Дело по имению затянулось ещё на восемь лет, и в конце концов, где-то в девяносто третьем, уже без него, вдове с детьми всё же выплатили обеспечение, которое она просила. В виде компромисса. То есть правда оказалась посередине: Николай Павлович был упрям, и его упрямство обошлось ему лично в большую карьеру, а вдове — в восемь лет ожидания выплаты, которую иначе не получили бы вообще.

Добрынин помолчал.

— Я был в той комиссии военным. Я был из тех, кто подписал военный экземпляр без сомнений. Я был моложе. У меня была жена, двое детей