Не та война 1 - Роман Тард

Ответ из Калуги, если дойдёт, — придёт теперь, вероятно, к декабрю.

А тринадцатого ноября посыльный от Вяземского принёс очередную записку:

«Прапорщик, напоминаю, что четырнадцатого ноября в восемь утра предстоит вторая встреча с обер-лейтенантом Майером в Рогозне. Повозка будет у штаба полка. Возьмите второй экземпляр Вашего немецкого, пожалуйста. Вяземский».

Я прочёл. Положил записку в планшет. Ковальчук, случайно оказавшийся за моим плечом, прочёл тоже.

— Серёга, — он усмехнулся. — У тебя, смотри, теперь два крытых заказа: Вяземскому и Добрынину. И ещё один — Ржевскому. Ты у нас, брат, в полку нарасхват. Скоро от окопа останется шинель без хозяина.

— Надеюсь, нет, Кирюха.

— Я тоже. Без тебя в «усу» копать будет некому, а у меня там осталось два колена.

Он коротко хлопнул меня по плечу. Сходил взглянуть на свою печку, вернулся, молча сел и стал писать своё очередное длинное неотложное письмо в Полтаву, в котором, по своему полтавскому обычаю, будет врать матери о живости и весёлости здешней обстановки.

А я сидел над планшетом, и в нём теперь лежало три бумаги, не лежавшие ни у Мезенцева-студента, ни у Глеба-медиевиста. Копия ответа отца Добрынину. Черновик моего письма Николаю Павловичу с подписью Добрынина сбоку. Записка Вяземского на завтрашнюю повторную поездку в Рогозно.

Три бумаги — и одно ясное понимание: у меня здесь, в полку, теперь есть круг, а у круга на меня есть собственное понимание, и от этого я — по совести и по расчёту — уже не вполне прапорщик из роты, и не вполне Мезенцев из Калуги, и не вполне Глеб Бирюков из Москвы. Я теперь, как написал в своём письме Николай Павлович, — «один из тех, в нашем роду, у кого не все подписи годятся для одного и того же человека».

Снаружи за брезентом сухой снег крупчатый, ноябрьский, спокойно ложился на мёрзлую галицийскую глину.

Где-то, где-нибудь в зимних избушках Жемайтии четырнадцатого века, другой брат, приписавший из Бальги родителю в Гданьск, что «хотел бы перейти к работе с лошадьми», ждал ответа от отца, которого уже восемь лет не видел.

Мы с ним были в одном положении. И в одном письме.

Глава 15

Позиция 4-й роты, затем Рогозно. 14 ноября 1914 года.

Ночью с тринадцатого на четырнадцатое ноября пошёл снег. Настоящий, зимний, крупный. Через два часа снег перестал, галицийская земля укрылась ровным белым слоем толщиной в палец, а к утру — когда Фёдор Тихонович меня разбудил — поверх этого слоя лежала вторая тонкая плёнка льда от ночного заморозка. Сапоги на выходе из землянки скрипели непривычно сухим, высоким, чистым скрипом, совсем не тем, с каким они пять дней назад чавкали в грязи.

Я постоял у порога, глядя на это белое, ровное, беззвучное.

— Сергей Николаич, — Фёдор Тихонович у меня за плечом деликатно покашлял, — повозка в шесть сорок пять. Ковальчуку я вашего мерина, что Ржевский вчера одолжил, отвёл в штаб полка с вечера, как вы просили.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

— На ваш воротник в этот раз — я пуговицу белую, гимназическую заменил, эту сохраню. Вы там с австрияком сегодня, он, я думаю, по пуговицам не определяет, но чтобы не блестел на солнце лишний раз.

— Хорошо.

Я надел шинель. Воротник действительно был застёгнут не той пуговицей, которой я обычно не обращал внимания. Фёдор Тихонович за две недели с первой поездки в Рогозно изучил, как Вяземский меня одевает, и, не говоря ничего, приготовил меня к его стандартам лучше, чем Вяземский сам смог бы мне объяснить. Это, я теперь знал, была одна из его негласных работ.

У штаба полка в Ведринах Вяземский стоял рядом с той же чёрной штабной повозкой, что две недели назад. Только сейчас поверх дуг навеса была натянута дополнительная парусиновая плёнка от снега, и у подножья двух буланых лежали два лохматых войлочных попоны. Перчатки на Вяземском были уже не замшевые, а тёплые, лайковые, с меховой подкладкой. Снег ему на фуражке не таял, осел.

— Прапорщик. Доброе утро.

— Поручик.

Я забрался внутрь. Фёдор Тихонович — на козла к возчику. Лошади двинулись шагом по свежему снегу.

Под навесом было ещё теплее, чем в прошлый раз: Вяземский, по всей видимости, подкладывал под сиденье что-то вроде нагретых кирпичей в жестянках — они лежали под шерстяным одеялом, я нащупал их ногами. Фляга с кофе стояла на откидной доске. Пар из её горлышка шёл плотнее прежнего.

— Пейте, — Вяземский протянул мне чашечку. — Сегодня холод серьёзнее. До Рогозна шесть вёрст, первый снег — дорога не укатана, будем ехать часа полтора.

— Благодарю.

Я отпил. Кофе был тот же, что и в прошлую поездку, — венский, плотный, чёрный. Подозреваю, у Вяземского дома, если бы таковой у него имелся в Ведринах, стояла отдельная банка этого кофе, которой он распоряжался только ради этих поездок. Или же — весь штаб полка сегодня утром обошёлся без кофе по его личному распоряжению, чтобы у меня в повозке он был. В обоих случаях таков был его расчёт.

— Прапорщик, — он начал разговор раньше обычного, не выдержав общей молчаливой версты, — два замечания перед встречей.

— Слушаю.

— Первое. Майер за эти две недели изменился. Меньше, чем я ожидал, но заметно. Он перестал читать Толстого. Я спросил почему, он ответил: «много смертей, а я сейчас в чужой стране без знания, кто жив из моих». Взамен он прочитал «Капитанскую дочку», тоже на немецком, в плохом переводе, и заметил, что Пушкин у него лежит легче. Это — не литературный выбор, это — нервная реакция. Он сейчас менее терпелив, чем был. С ним сегодня будет работать сложнее.

— Понял.

— Второе. Его показание о Карпатах к середине декабря подтвердилось частично. Дивизионная разведка получила из двух других источников — от наших казаков, ходивших к югу, и от одного перебежчика-словака из соседнего участка — что переброска идёт. Не всей дивизии, а части корпуса. Но расписание примерно совпадает. Штаб армии эту информацию сегодня обсуждает. Если всё подтвердится полностью — это большое дело, и Майер в нём — источник номер один. С этим приходит проблема.

— Какая проблема?

— Его захочет видеть дивизионный штаб. Не я, а полковник из разведотдела дивизии. Этот полковник — человек другой школы, прапорщик. Он будет работать с Майером не так, как я. Он