Не та война 1 - Роман Тард

— Слушаю, господин поручик.

— Вы в прошлый раз сказали, что в сентябре у вас в офицерском собрании дивизии выступал штабной полковник из Вены, который говорил о переброске в Карпаты к середине декабря.

— Сказал.

— Не вспомните ли вы его фамилию?

Майер на секунду замер.

Этот его миг, тихий, внешне неподвижный, я увидел. Я знал, что его увидел Вяземский. Вяземский спросил то, что требовало от Майера выбора: говорить дальше — выдавать себя глубже, выдать имя штабного полковника, — или сегодня остановиться.

Я сидел и смотрел в сторону, на стопку «Капитанской дочки», чтобы не мешать ему решать.

Майер посмотрел на меня. Потом на Вяземского. Потом в окно, где за стеклом падал редкий, уже остановившийся снег.

— Его фамилия — Хётценер, — произнёс он. — Полковник Вальтер фон Хётценер. Корпусной штаб, второй отдел. У нас в августе-сентябре он был в дивизии с инспекцией и выступал дважды. Фамилию я помню, потому что она редкая и потому что после его выступления мы, младшие офицеры, спорили, правильно ли её пишут с «t» или с двумя «tz».

— Спасибо, — Вяземский произнёс ровно. — Я это принимаю к сведению.

Майер чуть улыбнулся — улыбкой, в которой было больше усталости, чем какого-либо чувства.

— Herr Вяземский. Вы от меня за две недели узнали уже, вероятно, больше, чем я сам за два месяца службы в штабе узнал о себе. Я понимаю, чем я занимаюсь. Я в этом отдаю себе отчёт. Я ни о чём не прошу. Я только прошу, если возможно, сохранять тот же режим разговора, какой был до сих пор. С прапорщиком. С вами. С чашкой чая. С книгами. Я не выношу казённых комнат.

Вяземский медленно кивнул.

— Постараюсь, Herr Майер. Не обещаю окончательно. Но постараюсь.

— Спасибо.

Мы вышли из Рогозна в два часа пополудни. Солнце уже зашло за тонкую облачную пелену, небо стало опять серым. Снег на дороге чернел отдельными местами, но в полях ещё лежал чистый.

Вяземский сел в повозку, перевёл на меня взгляд. Взял блокнот. Открыл на последней странице. Долго изучал записи.

— Прапорщик. Фамилия полковника Хётценера — это очень хорошая деталь. Я её сегодня же передам в разведотдел дивизии. Хётценер у нас в сводках не числится как оперирующая фигура, но в штабных списках они его, вероятно, найдут. У них в архивах, по июльским донесениям о размещении австрийских штабов, его фамилия может всплыть. Если да, то у нас на него ляжет карта: возраст, послужной список, связи, предыдущая служба. Из этого в хорошем случае восстановится больше половины плана корпуса на декабрь.

— Поручик.

— Да.

— Вы сейчас сказали мне гораздо больше, чем я за все прошлые недели слышал. Почему?

Вяземский отвернулся к окну, молча. Потом произнёс:

— Я вам говорю это, прапорщик, по двум причинам. Первая — я сегодня увидел, что вы работаете с Майером не корыстно. Вы его бережёте. Это не всегда совпадает с моей задачей, но это та же черта, которая у меня самого когда-то была. Я её у себя в петроградские годы почти утратил. Мне полезно её у вас видеть. Вторая — я вам должен кое-что отдать за вашу вежливость сегодня утром. Когда я вас попросил о выдержке из записки и вы мне её грамотно не дали — я это оценил. Вы не солгали, не отказали хамски, не спрятались за форму. Вы отослали меня к Добрынину. Этим вы мне показали, что у вас есть структура. У людей, у которых есть структура, я стараюсь их структуру не портить.

— Понял, поручик.

— И не поймите меня, пожалуйста, превратно. Я от вас не отказался. Я по-прежнему пишу в Петроград. Но я учту вашу структуру. Я буду её, так сказать, обходить, а не ломать.

— Ясно.

— И вы учтите, прапорщик, что обходить вашу структуру для меня выгоднее, чем её ломать. Сломанная структура — это одноразовый ресурс. Обойдённая — многоразовый. Вас, — он мельком улыбнулся своим тонким столичным углом рта, — можно будет использовать долго.

Я ничего не ответил. Ответ здесь не был нужен.

— Но и один совет, — добавил Вяземский негромко. — С Добрыниным у вас сейчас очень хорошие отношения. Полковник вас опекает. Это естественно, он так устроен. Но в армии, прапорщик, полковники меняются. Добрынин — крепкий, однако ему уже под шестьдесят. Если что-то с ним случится — по возрасту, по ранению, по любой причине — ваша опора исчезнет. У младшего офицера, пользующегося опекой одного старшего, это часто заканчивается трудно. Пока Добрынин вас опекает, я вам рекомендую подумать о том, чтобы параллельно выстраивать собственный резерв. Не через интриги. Через работу, через которую вас будут знать и помнить уже независимо от полковника.

Я молчал.

— Если вам такая тема интересна, — он добавил тише, — я могу пригласить вас на один неформальный ужин в штабе полка, куда будет приглашён один офицер из разведотдела дивизии. Вы там просто будете присутствовать. Я вас представлю коротко, без пафоса. Дальше — как пойдёт. Это будет нейтральный, не обязывающий вас к чему-либо шаг. Думайте.

— Я подумаю, поручик.

— Хорошо.

Он больше ничего не добавил. Мы ехали обратно в Ведрины молча. Я смотрел через плёнку навеса на мёртвое, серое, зимнее уже поле, по которому тянулись первые лёгкие полосы позёмки.

В расположение роты я вернулся к пяти вечера. Фёдор Тихонович шёл сзади, молча, как всегда. Снег, подтаявший было днём, вечером снова начал пристывать, сапоги по дороге не чавкали, а поскрипывали сдержанно, словно по крахмальной скатерти.

Ковальчук ждал меня в землянке, за собственной кружкой чая.

— Серёга, — он посмотрел на меня, когда я вошёл, снял шинель. — Ты серый.

— Устал.

— Ясно. Чай. Фёдор, тёплого хлеба с салом. Серёга, ты садись. Ничего не говори пока. Я тебе расскажу, что у нас без тебя за день в роте произошло.

Он рассказал. В дренаже у второго блиндажа прорвало крышу от таяния — чинили полдня. У Семёнова заболел пулемётчик. Бугров уехал с двумя солдатами в тыл за новыми лопатами. Ржевский ушёл в штаб батальона на сверку списков потерь за октябрь. Дорохов отпустил во взводе одного солдата в деревню на похороны матери, с двухдневным отпуском. Ничего значимого.

Я слушал. Фёдор Тихонович принёс хлеб и чай. Я ел