Не та война 1 - Роман Тард

В этом сидении мне вспомнилась одна штука.

В оформлении тевтонского орденского хозяйства у меня в диссертации была отдельная маленькая глава о различении «Hauskomtur» и «Landkomtur». Первый — «домовый комтур», начальник дома ордена, конкретной крепости, конкретного замка, конкретной хозяйственной единицы. Второй — «земельный комтур», начальник области, в которую входило несколько домов, и который над ними стоял как высшее звено, но в домах не жил. Устав ордена — «Statuta» и более поздняя «Buch der Meister», книга магистра, — различал их функции тщательно. Hauskomtur знал своих братьев по именам, ел с ними за одним столом, хранил у себя кассу дома, читал им вслух устав по субботам. Landkomtur приезжал в дом раз в год или два, инспектировал, уезжал. В «Buch der Meister» имелась специальная формула: «Hauskomtur отвечает за душу каждого брата, Landkomtur — за порядок в землях». Это — важное различение. За душу отвечает один человек. За порядок — другой.

Я, лёжа на нарах в землянке четвёртого взвода, с сырыми стенами из оплечтённой лозой глины и с запахом дровяной буржуйки, — в первый раз понял, что у меня в полку есть свой Hauskomtur и есть свой Landkomtur, и они — разные люди.

Добрынин — Hauskomtur. Он ест со мной, хоть и не за одним столом, но в одной кастрюле полка. Он помнит, как звали моего отца. Он знает, из какой я Калуги. Он отвечает за мою «душу» в тот формальный смысл, в котором этот термин применял средневековый устав ордена: он отвечает за то, чтобы я, младший брат, в его доме не ломался и не изнашивался быстрее, чем может. Он посылает меня во вторник к капитану Крылову, но идёт на этот ужин сам как хозяин, чтобы я не выходил один против людей из другой области.

Вяземский — Landkomtur. Он приезжает, инспектирует, уезжает. Он мной не владеет. Он мной не ест за столом. Он мне ночью не шьёт иконку на шею, как Ковальчук перед охотой. Он мне не свозит письма из Калуги через свои штабные каналы, как Добрынин через полковую почту. Он мне доставляет задачи — съездить к Майеру, написать доклад, — и увозит результаты выше, в Петроград или в дивизионный штаб. У Вяземского своя «область», и я в его области — один из ресурсов, которые он подбирает как мелкие лесные ягоды в большом лукошке.

Это — не обидное для него определение. Это просто его функция. Landkomtur не обязан знать брата по имени. Он обязан знать общий учёт в области. Он этот учёт ведёт, и на его учёте я, Мезенцев, младший офицер сто двадцать девятого пехотного Бессарабского, пишущий по-немецки и чертящий зигзаг, — записан ровной строкой.

У меня в следующий вторник в кабинете Добрынина за ужином будут, стало быть, мой Hauskomtur и мой Landkomtur одновременно. Плюс Ржевский — условно говоря, второй Hauskomtur, мой прямой, ротный. Плюс капитан Крылов — человек из другой «области», дивизионной, который во мне увидит или не увидит свою новую ягоду.

Я буду тихо есть и тихо отвечать. И всё.

Это понимание принесло мне неожиданное облегчение.

Облегчение пришло не оттого, что мне нашлось название для происходящего. А оттого, что название оказалось старое, известное, не один раз отработанное в орденской истории, которую я читал всю свою сознательную жизнь. Эта история, которую я годами читал как внешнюю, теперь наконец начала ложиться на меня самого как внутренняя рамка. И она держала.

В тринадцатом веке младший брат в орденском доме Бальги или Рагнита, приезжая впервые в капитульный зал, где собирались пять-семь братьев разного ранга, — сидел в углу, молчал, слушал, ел из общей миски по очереди с другими. От него не требовалось блистать. От него требовалось одно: не мешать, не врать, не бросать наставника, выполнять поручения, приходить домой на ночь. За эти немногие вещи он получал защиту всей крепости, в которой жил, и мог три-четыре года провести в относительной безопасности, пока в нём не признают окрепшего, способного к самостоятельным рейдам.

Я сейчас был таким младшим братом. До окрепшего мне ещё многие месяцы. Но защита — уже была. И правила — уже работали.

Во вторник двадцать четвёртого ноября я был в Ведринах к семи вечера.

Меня ждали в том же кабинете Добрынина. Стол, обыкновенно служивший для бумаг, сегодня был накрыт белой скатертью. На нём стояли четыре простых тарелки полкового обслуживающего состава, четыре стакана для чая, один графин с наливкой, одна бутылка тёмного пива — «Осиповское», из ближайшего польского городка, — и маленький деревянный поднос с нарезанным чёрным хлебом, солёными огурцами, холодным ростбифом, какой, видимо, Добрынин у кого-то в тыловом обозе раздобыл специально для сегодняшнего, и тонко нарезанным сыром желтоватого нерезкого сорта. Ничего парадного. Простой ужин взрослого полкового офицера, умеющего принять гостей без лишних украшений.

Добрынин вышел навстречу к двери — в домашнем сюртуке поверх мундира, как в наш первый вечерний разговор. Поклонился. Ржевский уже был у стола, снявший свою обычную тёмную шинель, в гимнастёрке. Фишка лежала у ног Добрынина — значит, её, по случаю, привезли в Ведрины из роты, чтоб создавала домашнюю ноту.

Вяземский и капитан Крылов приехали через пять минут после меня. Вяземский — в своей обычной поверх мундира шинели с чёрным воротником. Крылов — человек лет сорока, сухой, подтянутый, с коротко подстриженной тёмной с проседью бородой и живыми тёмно-карими глазами, которые у него двигались быстрее, чем у Вяземского. Одет — в тёмный офицерский мундир штабного типа, без особых украшений. На правой руке — тонкое золотое обручальное кольцо. Под левым глазом — старый, тонкий, едва заметный шрам, скорее всего от сабли, японского типа.

— Капитан Крылов, разведотдел штаба тринадцатой пехотной дивизии, — Вяземский представил.

— Иван Петрович Крылов, — капитан поклонился Добрынину. Повернулся к Ржевскому, чуть склонил голову. Повернулся ко мне. — Прапорщик Мезенцев. Наслышан.

— Здравия желаю, ваше благородие, — я ответил ровно.

— Пожалуйста, за стол, господа, — Добрынин указал. — Мы сегодня без чинов. Иван Петрович, вы садитесь справа от меня. Дмитрий Александрович, слева. Мезенцев, прямо. Ржевский, рядом с Мезенцевым. Фёдор Тихонович внизу, если нужно — позовёте.

Мы сели, и Добрынин положил на стол рядом с графином тонкое бумажное меню из двух строк — записку, которую он сам же себе ставил для