Не та война 1 - Роман Тард

знания «не помнил» до неё. Ложь — только в умолчании: что на самом деле это знание принадлежит не моему, «обнаружившемуся» слою в прапорщике Мезенцеве, а другому человеку в другом веке. Этого я Ржевскому не скажу. И причину знаю сам.

Потому что рассказать это — значит навести Ржевского на идею, что у него в землянке сидит не Мезенцев. А если у него в землянке сидит не Мезенцев — кто тогда? Какой-то захваченный другой? Демон? Сумасшедший? Иностранный агент с пересаженным сознанием? Любая попытка Ржевского этой идее дать рациональную рамку ему не удастся, и он, человек честный и прямой, в конце концов будет вынужден эту идею либо отвергнуть, либо принять как безумие. В первом случае — он меня перестанет видеть как своего младшего, увидит как провокатора. Во втором — он меня тихо передаст Ляшко, и Ляшко со своей медицинской осторожностью отправит меня в тыловой госпиталь на длительное обследование.

Ни один из этих исходов мне не подходил.

Формула «после контузии открылись слои, которых раньше не было» — не объясняет всего, но объясняет достаточно. Она относится к известной медицинской категории. Ляшко в разговоре с Лизой в октябре уже применял к моему случаю близкое выражение: «пришёл в себя быстрее обычного». Ржевский этот разговор, вероятно, тоже знал. И формулу, которая этим разговором подкреплена, он с большей вероятностью примет — не потому, что она полностью объясняет, а потому, что она попадает в уже существующий у него в голове паз.

Я перебрал этот третий вариант ещё раз. Примерил его к Ржевскому. К тому Ржевскому, которого я знал шесть недель.

Сидело.

Я встал, налил себе чаю, сел снова. Фёдор Тихонович в углу уже не один час сидел у своих чёток, ни о чём меня не спрашивал, только подавал чайник, когда видел пустую кружку. В этом его молчаливом сопровождении я в эту среду — как и в ту октябрьскую ночь после первого убийства — опять поймал за воротник странное, редкое ощущение, которому в моей московской жизни не было аналога.

Меня держат. Молча. Без оценок. Просто чтобы я не разваливался. Я выпил чай.

Четверг прошёл обыкновенно. Я вышел на построение, обошёл позицию с Бугровым, вернулся к обеду, доделал чертёж для третьего отделения, вечером писал отцу в Калугу короткое, ответное, без подробностей, письмо. «Дорогой отец, Ваше письмо получил десятого дня. Ваш совет запомнил. Сегодня у меня в полку всё спокойно, снег пошёл крупный. Обнимаю Вас. Ваш сын Сергей». Больше я в этом письме ничего написать себе не позволил: оно всё равно пойдёт через цензуру, и всё, что я напишу лишнее, войдёт в моё казённое досье.

Вечером я пил чай с Ковальчуком. Кирюха был тихий, не шутил. Он, видимо, по каким-то своим наблюдениям, чувствовал, что у меня в эти дни — свой внутренний разговор, и он не вмешивался. Это была у него новая черта: две недели назад он бы лез с вопросами. Теперь — молча сидел, ел, пил, изредка бросал короткое наблюдение о полковых мелочах. Ковальчук тоже рос — на мне.

Ко мне в землянку на четверть часа заглянул Дорохов — с докладом о ночных секретах, которого я не ждал. Он на самом деле пришёл не за докладом, а просто посмотреть, как я. В этом его коротком визите — «ваше благородие, ночью всё спокойно, я пошёл» — ровно два слова его заботы: «всё спокойно». Слова означали больше, чем слова.

К вечеру я лёг рано, надеясь, что пятница придёт с ясной головой.

Утром пятницы двадцать седьмого ноября Ржевский за мной прислал.

Записка короткая, через Фёдора Тихоновича:

«Мезенцев, зайдите ко мне в восемь утра. Без посторонних. А. Ржевский».

«Без посторонних» означало — без Ковальчука, без Бугрова, без Дорохова, без денщика. Это был первый разговор тет-а-тет, который Ржевский со мной так обозначил напрямую. До этого он всех своих бесед обходился простым «зайдите»: подразумевалось и так, что «без лишних».

Я пришёл в восемь.

В ротной землянке Ржевского уже ждали чистые нары, гладко застеленные; стол — прибран до голой доски; буржуйка грелась; свеча горела; перед Ржевским — один лист бумаги и карандаш рядом, в положении «на всякий случай, вдруг что запишу». Фишка лежала у его ног. Сам Ржевский — в гимнастёрке, с расстёгнутым верхним крючком воротника, домашне. По манере — не официальной, не казённой; а такой, с которой отец семейства приглашает взрослого сына на взрослый разговор.

— Мезенцев. Садитесь.

Я сел на ящик напротив него.

Он посмотрел на меня долго. У меня давно не было возможности так же долго смотреть на него, и я за эти полминуты понял, что за шесть недель Ржевский изменился. Выглядел он постаревшим на пять лет. Не внешне — под глазами те же круги, что и в октябре, — а внутренне. Плечи его стали меньше. Голос, когда он заговорил, звучал тише, чем обычно.

— Прапорщик. Я сегодня с вами буду говорить не по делу. Это я вам в самом начале объявляю, чтобы вы не подбирали казённых слов.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— И ещё одно. Этот разговор остаётся между нами. Не в том смысле, что он — тайна. А в том, что у него нет протокола. Вы можете говорить, что хотите. Можете молчать. Можете врать, хотя я вам не советую. Можете ничего не решать до конца. Я не буду это записывать, не буду передавать Добрынину, не буду упоминать в журнале. Моё слово.

— Спасибо, ваше высокоблагородие.

— Не «спасибо». Я — не Добрынин, а вы — не на ужине.

Он чуть улыбнулся уголком рта. Уста́ло. Потом перестал улыбаться.

— Мезенцев. Вы в среду лежали. В четверг работали. Я вас три дня не дёргал. Я знаю, что вы эти три дня думали. Я вам специально эти три дня дал, хотя мог позвать ещё в среду утром. Я вас не торопил. Сегодня у меня к вам не «просьба», формально говоря. Сегодня у меня к вам — один вопрос.

— Слушаю.

— Вопрос простой. Вы, прапорщик, тот человек, которого я шесть недель назад видел на утреннем построении пятнадцатого октября после вашего возвращения из лазарета, или другой?

Я открыл рот. Потом закрыл.

Ржевский задал именно тот вопрос, к которому я три дня готовил свой третий вариант. Он задал его так прямо и так спокойно, что мой третий вариант, который я в голове репетировал под менее прямой заход, у меня