Не та война 1 - Роман Тард

Это я не для тебя решил. Это я для полка решил. Если выдержка в Петроград уйдёт, у кого-то там наверху сложится впечатление, что в сто двадцать девятом пехотном Бессарабском появился прапорщик, который по казённой части работает лучше инженера, и по личной части разговаривает с пленными офицерами лучше штабного переводчика. От таких впечатлений в Петрограде обычно приходит письмо из отдела кадров главного штаба о твоём переводе в какую-нибудь столичную должность. Я против этого.

— Ваше высокоблагородие, я…

— Я знаю, что ты не за этим. Я против этого не по твоей, а по моей причине. У меня в полку таких как ты нет. Я тебя терять не хочу. Моё решение — отказать Вяземскому и сослаться на то, что записка в цельности осталась у Лосева, а выдержки из неё в полковом журнале не хранится. Это ложь, Мезенцев, но из тех, которые в полку я допускаю.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— По второй просьбе. Ужин.

Он замолчал. Поглядел на лист. Перевернул его. Отложил.

— С ужином, Мезенцев, я думал день. Отказать — это значит лишить тебя возможного полезного знакомства. Разрешить — это значит дать Вяземскому инструмент подхватывать тебя в сторону, от которой ты потом можешь оказаться труднее отвязаться. Я выбрал третий путь.

— Какой, ваше высокоблагородие?

— Ужин проведём. Но не в штабе полка с Вяземским и капитаном Крыловым, а у меня в кабинете, с Вяземским, капитаном Крыловым, штабс-капитаном Ржевским и тобой. Пятеро. Я как хозяин. Ты как младший офицер из моей роты. Это значит, что разговор капитана Крылова с тобой — в моём присутствии. И если капитан Крылов найдёт тебя интересным, он найдёт тебя как моего младшего, а не как Вяземского. Разницу ты понимаешь?

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Ужин будет во вторник двадцать четвёртого. Я ответил Вяземскому сегодня утром, что согласен. Он думает, что согласен на условия Вяземского. Я не оспаривал. Пусть он это думает. Во вторник он увидит, как оно на деле.

Я молчал, переваривая.

— Мезенцев. Одно замечание, перед тем как отпущу тебя.

— Слушаю.

— Вяземский тебе в повозке, как мне доложил Ржевский, говорил о том, что тебе бы, пока я живой, выстраивать собственный резерв. Это он тебе сказал правду.

Я удивлённо поднял глаза.

— Это правда, прапорщик. Я стар. Мне под шестьдесят. Я свою работу в полку делаю хорошо, пока делаю. Но я могу завтра умереть от удара, или послезавтра от шрапнели, или через месяц от воспаления лёгких, которого я стесняюсь в своих старческих грудях. Если это случится, за тобой стоять будут Ржевский и ещё трое-четверо офицеров из нашего круга, и это — серьёзная защита, но не полная. Чтобы защита была полной, тебе нужны имена в нескольких местах, а не в одном. Вяземский этого не понимает до конца, но общее направление — правильное. Он тебе его обозначил. Я сегодня подтверждаю.

— Я не знал, ваше высокоблагородие, что вы это так видите.

— Я не хотел тебе этого говорить, пока мог не говорить. Сейчас — говорю. У тебя во вторник есть шанс познакомиться с капитаном Крыловым. Ты этим шансом — пользуйся. Не в ущерб нашим. В дополнение.

— Ваше высокоблагородие.

— Да.

— Я во вторник могу поступить так, что разговор с капитаном Крыловым пойдёт вам в защиту, а не от вас?

— Именно так и поступи, — Добрынин впервые за разговор улыбнулся уголком рта, совсем не по-казённому, совсем по-отечески. — Мезенцев. Тебе во вторник будут задавать вопросы, на которые ты ответишь правду по существу, но не всю. Отвечай правду по существу, но не всю. Ты это умеешь.

— Умею.

— Ну вот и всё. Ступай.

Я встал с ящика, на котором сидел.

— Ваше высокоблагородие.

— Что?

— Спасибо.

— Ты мне уже один раз благодарил. Я не люблю, когда младший мне два раза благодарит за одно и то же. Ступай.

Я вышел.

В коридоре у лестницы мне опять пришлось постоять: голова чуть закружилась, но не от усталости, а от той особой слабости, которая у меня бывает, когда разговор выходит у меня из-под контроля так, что я после долго не могу сообразить, в моей ли пользу он вышел. Сейчас он, по всей видимости, вышел в мою пользу. В пользу моего круга — тоже. Но в пользу Вяземского — как он сам это поймёт после вторника — уже не в той мере, в какой он рассчитывал.

Это у Добрынина, в его возрасте, был, как я теперь видел, один из главных навыков: не «победить» собеседника, а разыграть стол так, что собеседник победы не получит, но и не почувствует себя проигравшим. Это — умение, которое в шестьдесят лет у человека на фронте уже не приобретается, а доходит изнутри, из когда-то давно сделанной внутренней работы.

Добрынин её, очевидно, сделал.

Ржевский сидел в коридоре на низком стуле, ожидая меня. Когда я вышел, он поднялся без вопроса, и мы пошли к двуколке.

На крыльце, уже в сыром воздухе, он произнёс:

— Мезенцев. Добрынин вам про вторник сказал?

— Сказал.

— Хорошо. Я ему идею про собственный кабинет вчера подал, когда мы обсуждали. Это не полностью моя идея, — добавил он быстро, — это Добрынин сам дотянул. Но я ему подсказал ход.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Я вас заранее предупрежу на вторник, как держаться с капитаном Крыловым. На четверть часа на той неделе встретимся. Сейчас мне важнее одно: вы сами как, прапорщик.

Я подумал и ответил честно:

— Держусь, ваше высокоблагородие. Три дня подряд для меня много — позавчера в Рогозне, вчера весь день письма, сегодня у полковника. Голова немного плывёт, но справляюсь.

— Возьмите на завтра выходной. Полный. В роте я справлюсь без вас. Спите, читайте, лежите. Я категорически прошу.

— Так точно.

— И ещё, Мезенцев. Добрынин вам сегодня, я предполагаю, говорил нечто о том, что он стар.

— Говорил.

— Он это не всем говорит. Вам сказал, потому что считает вас своим младшим. Запомните эту минуту, прапорщик. В дальнейшей своей жизни, когда вам будет нужно опираться, — вспомните её.

— Запомнил, ваше высокоблагородие.

— Поехали.

Мы поехали.

Я лежал в землянке весь следующий день, как мне прописал Ржевский. Это самый долгий отдых за месяц новой жизни. Я спал, просыпался, ел, снова спал. Фёдор Тихонович кормил меня по часам, без моих