Не та война 1 - Роман Тард

— Обсудили, — Крылов склонил голову. — Благодарю, Иван Фёдорович.

Дальше ужин пошёл своим ходом. Крылов ещё полчаса беседовал с Добрыниным о общеармейских новостях, вспомнил старого общего знакомого из Киевского округа, спросил о здоровье. Ко мне больше не обращался. Один раз, во время разговора, я поймал его взгляд на себе, боковой, оценивающий, совсем не враждебный — скорее уважительный. Капитан Крылов в этот ужин сделал у себя в голове ту же рабочую отметку, которую за эти месяцы делали обо мне Ржевский, потом Вяземский, потом Добрынин: молодой, способный, с собственным характером, стоит подобрать, но осторожно.

Вяземский в это время сидел ровно, ел ростбиф, поглядывал то на Крылова, то на Добрынина. Он, по его лицу, не был полностью доволен тем, как прошёл ужин. Он ожидал, что Крылов говорить будет больше про Вяземского, а меньше — про Добрынина. Получилось наоборот. Добрынин превратил стол в свой. И я, сидя за этим столом, был сегодня при Добрынине, а не при Вяземском.

К одиннадцати вечера гости разъехались. Вяземский с Крыловым — в одну сторону, в штаб полка, а потом Крылов — дальше в дивизионный штаб. Ржевский и я остались в кабинете Добрынина ещё на четверть часа, по его прямому приглашению.

Добрынин налил себе из графина наливки, пододвинул ко мне и Ржевскому.

— Выпейте, господа. По маленькой. Сегодня было трудно, завтра будет полегче.

Мы выпили. Наливка, как и в прошлый раз, была плотная, тёмная, с вишней.

— Мезенцев, — Добрынин перевёл на меня взгляд. — Ты хорошо сегодня работал.

— Ваше высокоблагородие.

— Я к тому, что ты правильно не выпирал. Ты отвечал коротко. Ты не хвалился немецким, не хвалился Мейном, не хвалился зигзагом. Ты говорил про работу, а не про себя. Это в твои двадцать три года — качество, которое у нас в полку я ценю. Крылов это заметил, и я заметил, что он заметил.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Я тебя, Мезенцев, одну штуку предупрежу. Крылов у нас в дивизионной разведке считается человеком порядочным. По меркам разведки. Это не значит, что он порядочный по меркам домашней жизни. Это значит, что если он из тебя захочет получить что-то, он это попробует получить. Если не удастся — не обидится. Если удастся — будет использовать. Это — его работа.

— Понял.

— К декабрьской встрече с чешским офицером — я тебя инструктирую отдельно, в ноябре ещё. Ржевский с нами будет.

— Так точно.

Добрынин отпил ещё глоток наливки.

— И ещё одно. Вяземский сегодня был доволен в одном и недоволен в другом. Доволен тем, что я дал ход встрече с Крыловым — он у себя в отчёте выше напишет «устроил знакомство, есть первая дивизионная линия». Это ему даёт очки. Недоволен тем, что я тебе позволил отвечать через Ржевского, а не через него — он это уже понял. Он будет в ближайшие недели искать способ поднять свою ставку на тебе заново. Жди от него дополнительной любезности или, наоборот, короткого испытания на прочность. С Вяземским ты всегда — ровен. Не груб, не тёпл. Ровно.

— Ровно, — я повторил.

— Ну и всё. Ступайте, господа. Мезенцев, — он коротко, почти отцовски, положил мне ладонь на плечо у двери, — хорошо держишься. Я тобою сегодня был доволен. Иди спать.

На обратной дороге в роту Ржевский молчал до самого просёлка за Ведринами. Потом произнёс, не поворачиваясь:

— Мезенцев.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Вы сегодня в кабинете увидели, как это работает.

— Увидел.

— Вам это, я предполагаю, в средневековой истории знакомо.

— По форме — да, ваше высокоблагородие.

— По форме всё это старое, — Ржевский ответил тихо. — Но у вас внутри мне интересно другое.

— Что, ваше высокоблагородие?

— Вы сегодня в разговоре произнесли «Тевтонский орден». Вы это, прапорщик, назвали первый раз вслух в присутствии меня и Добрынина. Вы это выдали при Крылове, который ничего не знает, и при Вяземском, который уже знает. Вы осознанно это сделали?

Я подумал и ответил честно:

— Не осознанно, ваше высокоблагородие. Сам не заметил, как произнёс. Тевтонский орден стал ответом на вопрос Крылова о курсовой. У меня по памяти вырвалось то, что правда.

Ржевский долго молчал.

— Мезенцев, — наконец проговорил он. — Это у вас не оплошность. Это у вас шаг к открытости. Маленький, в присутствии Добрынина, в защищённой обстановке. Но — шаг. Это значит, что вы, сами, возможно, того не понимая, готовитесь к разговору со мной, который я вам однажды обещал. Готовитесь в обе стороны. И ваши, и мои.

— Ваше высокоблагородие.

— Не отвечайте. Я не прошу. Я просто замечаю.

Мы ехали дальше молча. Снег в поле уже стоял не тонкий, как десять дней назад, а крепкий, первых настоящих заморозков. Полозья двуколки шли ровно. Буланая лошадь спокойно пофыркивала в ночной морозный воздух, пар валил у неё из ноздрей ровными столбиками.

Я сидел, глядя в чёрное поле справа, и не сопротивлялся мысли, которая у меня в голове уже давно стояла.

Ржевский знал.

Знал не полностью, но знал достаточно. И ждал, когда я сам захочу или буду вынужден раскрыться. Добрынин, вероятно, знал меньше, но и он что-то видел, и его «ты правильно не выпирал» сегодня — это было не только про Крылова. Это было и про меня.

В Бальге в тринадцатом веке у нового брата, который после годичного испытания ещё не был окончательно принят в полное братство, наступал момент, когда его комтур говорил ему: «Брат, о тебе в доме говорили много. Теперь наступает время, когда ты либо сам расскажешь о себе, либо мы тебя обойдём сами». Это формально в уставе не прописывалось, но в хрониках описывалось как обычай — «die Bitte der Öffnung», просьба об открытии. После этой просьбы у брата было три дня. Если за три дня брат рассказывал о себе правду — комтур его принимал в капитульное братство окончательно. Если он молчал — комтур собирал старших братьев, они вместе обсуждали брата заочно, и решение выносили без него. Часто — тоже принимали. Но уже не с братом, а о брате.

Ржевский мне сегодня, в чёрной зимней повозке между Ведринами и ротой, свою «Bitte der Öffnung» сделал. Не словами, а тем, что заметил мой случайный «Тевтонский орден» и