Не та война 1 - Роман Тард

Оно отпустило не сразу. Фёдор Тихонович в углу тихо сидел со своими чётками. Ковальчук во сне повернулся, что-то проговорил на украинском, успокоился. Буржуйка дышала ровно, ровно, ровно.

Снег за брезентом полёта землянки шелестел мелко, зимне, постоянно.

У меня над правым плечом в темноте мерещилось — хотя, вероятно, не мерещилось, а действительно было — лицо молодого человека в серой шинели без знаков различия, с лицом в полутёмной лампе и с тремя распечатанными письмами, разложенными веером на столе.

Я это лицо не выгонял. Я лежал с ним рядом и ждал утра.

Утро пришло шестнадцатого числа, в обычный свой срок. Буржуйка Фёдора Тихоновича дышала, я встал, умылся, надел шинель. В восемь утра в построении Бугров доложил: за ночь потерь нет, расход боеприпаса нет, личный состав в порядке. В девять я сел за чертёж для второго взвода, который Ковальчук меня вчера в который уже раз напоминал закончить.

И сел я за этот чертёж спокойно, не торопясь, с аккуратным карандашом — тем же, что Николай Павлович Мезенцев выводил в Калужской мужской гимназии под линейку учителя чертёжного класса девятьсот шестого года. Рука у меня шла ровно.

У этой руки теперь была внутри память о ещё одной беседе в Рогозне, и она, эта беседа, в чертеже второго взвода почему-то не мешала, а как-то странно, как-то не по-учебному, чертежу помогала.

Глава 16

Позиция 4-й роты, затем штаб полка. 19–24 ноября 1914 года.

Ответ Добрынина на поездку в Рогозно пришёл к исходу следующего дня, через посыльного Ржевского.

Я сидел у буржуйки, доправлял чертёж для третьего отделения первого взвода, — последняя переделка, которую Бугров вчера у меня попросил, — когда Фёдор Тихонович положил мне на край стола свёрнутую вчетверо записку.

— От его высокоблагородия, барин.

Я развернул.

«Мезенцев, полковник Добрынин просит Вас в четверг в десять утра быть в Ведринах. Разговор короткий, по существу. С Вами Фёдор. Из Рогозна Вяземский Вам не нужен. А. Ржевский».

Я перечитал дважды. Вторая строка — «из Рогозна Вяземский Вам не нужен» — была короткая формула, которой Ржевский мне сообщал, что разговор у Добрынина идёт без Вяземского в качестве слушателя. То есть по линии полковника, а не штабной. То есть, скорее всего, — о записке дяди и о моём позавчерашнем «грамотном отказе».

— Спасибо, Фёдор Тихонович. В четверг с утра, повозка как обычно.

— Значит, в четверг. Я ваш чистый воротник к утру подготовлю.

Он ушёл. Я посидел ещё минуту, глядя на чертёж. Потом отложил его в планшет. Чертёж подождёт.

Вечером того же дня в землянку ко мне пришёл Ковальчук. Принёс с собой небольшую жестяную банку с чем-то тёплым в масле.

— Серёга. Грибы. Из Полтавы. Мне маманя прислала, я их тебе с Кирюхой на ужин. Фёдор, разогрей на сковороде.

Он сел на нары. Пока Фёдор Тихонович возился с жестянкой, Ковальчук поглядел на меня сбоку.

— Серёга, ты в четверг к полковнику. Я знаю.

— Откуда?

— От Ржевского. Он мне намекнул. Не по делу, а так, мимоходом, когда я к нему заходил днём за разрешением отлучиться в обоз за сапогами. Он сказал: «В четверг, Ковальчук, не берите у Мезенцева время, у него в Ведринах». Я ему: «А если надо?» Он мне: «Берите после полудня, он с утра». Из чего я сделал вывод, что тебя до полудня у меня не будет, а после — можно. Я рассказываю к тому, что Ржевский о твоём визите знает, и не препятствует, и даже мне об этом со своим особым деликатным тактом доложил, а это значит, Серёга, что у тебя с Добрыниным разговор будет не казённый.

Я подумал. Ковальчук был точнее в наблюдениях, чем я иногда позволял себе заметить.

— Возможно, — я ответил. — Мне Ржевский только записку прислал, без пояснений. У меня свои предположения.

— И не делись, — Ковальчук махнул рукой. — Я не из тех, кто в разговор офицерского круга без приглашения лезет. Я просто говорю: ты сходи, выслушай, и возвращайся. Если будет надо — расскажешь. Если нет — не расскажешь. Я пойму в обоих случаях.

Он почесал нос и продолжил:

— И одну штуку, Серёга. Это я тебе говорю не от штаба и не от Ржевского, а от себя. Ты на полковника нашего настолько опирайся, насколько он сам тебе позволяет. Но ни на волос больше. Опираться лишнее вредно и для тебя, и для него.

— Это Вяземский мне примерно то же самое позавчера сказал.

— Вяземский не дурак, — Ковальчук хмыкнул. — Хоть человек и прохладный. Он это тебе сказал от себя или от какого-то своего?

— От себя. Но и его сторона, я чувствую, за этим стоит.

— Вот в этом и проблема, — Ковальчук пожевал губу. — У Вяземского свой круг. У Добрынина свой. Ты между ними сейчас сидишь, как чижик между двумя кошками. В одну сторону прыгнешь — одна съест. В другую — вторая. Лучше всего сиди, не прыгая, пока хоть одна из них не отвернётся. А они рано или поздно отвернутся: кошки не умеют долго смотреть в одно место.

Фёдор Тихонович подал сковороду с грибами. Пахло так, что у меня свело желудок. Грибы белые, крепкие, в топлёном сале с луком, с чёрным перцем.

— Ешь, Серёга. Думать будешь завтра. А сейчас ешь.

Я ел. Ковальчук тоже ел. Грибы были великолепны.

В четверг утром в Ведринах полковник Добрынин встретил меня у себя в кабинете, как обычно, один. Ржевский, по его предложению, остался внизу, у вольноопределяющегося. Дверь Добрынин прикрыл сам.

— Садись, Мезенцев.

Я сел напротив. Он взял со стола лист — видимо, копию моего вчерашнего доклада Ржевскому о поездке к Майеру, — положил перед собой. Долго на меня смотрел. Потом, своим степенным казанским акцентом, произнёс:

— Мезенцев. Вяземский ко мне позавчера вечером с двумя просьбами. Первая: получить выдержку из твоей записки для передачи в Петроград дяде, графу Воронцову-Дашкову, как интеллектуальный курьёз. Вторая: пригласить тебя на ужин в штабе полка на следующей неделе, в присутствии офицера от разведотдела дивизии, по фамилии Крылов, которого Вяземский упоминал как «полезного знакомого». Я тебе эти просьбы излагаю, как они были изложены мне.

— Понял.

— По первой просьбе. Я решил выдержку из записки в Петроград не давать.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не надо.