Не та война 1 - Роман Тард

В немецком переводе он выходил в восьмидесятых годах. Если Майер изучал не только немецкую школу, но и английскую, у нас будет материал для разговора, который не будет пересекаться с Савиньи и тем самым не будет для Вяземского узнаваемым по прошлому сеансу. Мне это нужно было по двум причинам: во-первых, чтобы разгрузить Майера; во-вторых, чтобы показать Вяземскому, что у меня в голове есть не только один ключ, а несколько.

Майер поднял глаза.

— Мейна? — он переспросил. Потом, подумав секунду, чуть улыбнулся уголком рта. — Честно вам скажу, прапорщик, в Инсбруке я о Мейне слышал, но не читал. У нас его не давали в программу. Я его только знаю по ссылкам у одного германского автора. Вы читали?

— Читал. У нас в Москве его читали — не на юрфаке, у нас он шёл как рекомендованное дополнительное чтение по истории права. Я у него только «Ancient Law», в русском переводе. В английском оригинале пробовал, но язык мне тяжело шёл.

— Что у него вам запомнилось?

— Его тезис о движении от status к contract. Что развитие права у европейских народов — это переход от определения человека через его сословие к определению через договорные отношения. Это у него всё первые главы. И, как ни странно, это мне в какой-то мере приложимо к средневековому немецкому праву, которое я немного изучал параллельно.

Майер неожиданно оживился. Первая живая реакция за разговор. Лицо у него на секунду перестало быть бледным, глаза прояснились.

— Интересно. Именно вопрос о сословном против договорного — у Иеринга в более поздних работах. Мы его с профессором Штольцем обсуждали. Иеринг, впрочем, считает движение от status к contract идеологически неизбежным. А я сам думал, что это может быть обратимо. В периоды кризиса — например, войны — общество, наоборот, возвращается к status. В этот месяц я на себе это чувствую.

— То есть?

— В этот месяц, — он осторожно подбирал слова, — я больше не контрактный человек. Я не могу решить «выполняю или не выполняю» свои обязательства. Я полностью определён своим статусом. Я — военнопленный австрийский офицер. Мои действия предписаны моим статусом полностью, без остатка. Мой status в вашем лагере определён, и мой status в Граце у невесты тоже определён моим же статусом здесь. Это не Иеринг. Это Мейн наоборот. Меня вернули в status.

Вяземский у дальнего стула что-то записал в своём блокноте. Я увидел, что запись у него длиннее обычной. Это значило, что Майер сейчас обронил вещь, которую Вяземский захочет обдумать или передать выше. Я подумал — возможно, ту же фразу повторю в своём отчёте Ржевскому, потому что она на своём уровне описывала не только Майера.

— Herr Майер, — я продолжил, не уводя темы, — в истории права это не уникально. В средневековых городах Германии, в период чумы или осад, свободные горожане возвращались к status — к сословным обязательствам перед цехом, приходом, городским советом. Гильдейские стали говорить не как самостоятельные договаривающиеся стороны, а как «шестой ряд башмачников» или «четвёртый ряд кожевников». Мейн это описывал в более поздних главах, мне кажется, в пятой.

— Это в пятой главе, да, — Майер ровно кивнул, соглашаясь. — Я вам завидую, прапорщик, что вы её читали. Я её знаю только по пересказу.

Он улыбнулся шире. И в этот момент я понял, что он мне уже действительно нравится как собеседник. Не как объект, о котором Вяземский меня предупредил сегодня утром, а как двадцатипятилетний юрист из Инсбрука, у которого в Граце невеста и в комнате на столе «Капитанская дочка», и с которым я при других обстоятельствах пил бы кофе в венской кофейне на Рингштрассе и обсуждал переход от status к contract.

Неудобно вышло. Ровно тот момент, которого меня Вяземский утром предупреждал избегать. И этого момента я, к собственному расстройству, избежать не смог.

Я отпил из жестяной чашечки, которую мне заранее поставил комендант на стол.

— Herr Майер, — я перевёл тему, — вы позвольте вернуться к одному вопросу из нашей прошлой беседы. Если не хотите — не отвечайте.

— Спрашивайте.

— В прошлый раз вы упомянули моего преподавателя, герра Гёрца. Вы сказали, у вас в Граце есть родственник с этой фамилией.

— Сказал.

— Какой возраст у вашего родственника?

Майер подумал.

— Ему около пятидесяти, может, сорок пять. Он мой дядя, по матери. Евгений Гёрц. Он архитектор, работает в городском магистрате Граца. У него жена и двое детей, один из них моего возраста, мой кузен Густав. Я их редко вижу в последние годы, до войны я был у них один раз, летом девятьсот одиннадцатого. Тогда дядя пил в саду пиво и говорил со мной о черепице. Это — всё, что у меня о нём есть.

Я молча отпил ещё кофе. У меня внутри быстро работало. Евгений Гёрц, архитектор, Грац, дядя по матери. Информация, которая в мирное время ничего не значила. Информация, которая сейчас, в моей легенде, висела на мне как тонкая нитка. Имя «Магнус Шульце», которое я две недели назад выдал Вяземскому, обнулило прошлое имя «Гёрц» в нашем с ним подсчёте. Но у Майера оно осталось. И сегодня, если Майер снова скажет «Гёрц» в присутствии Вяземского, Вяземский может заметить расхождение между «Гёрц-Берлин-уроженец» (моя первая версия) и «Гёрц-Грац-архитектор-дядя» (Майеровская).

— Я вам скажу, — я решился, — что мой преподаватель в Москве, о котором я в прошлый раз упомянул — по фамилии Гёрц — скорее всего, с вашим дядей не связан. Фамилия эта действительно редкая, но бывает в разных вариантах. Мой был Карл-Вильгельм Гёрц, из Берлина. Ваш — Евгений Гёрц, из Граца. Первое имя разное. Могут быть однофамильцами, но родство вряд ли.

— Вероятно, — Майер согласился просто. — Я о своём дяде мало знаю, но мне кажется, у нас в роду все по мужской линии — Грац и Штирия. Берлина у нас не было. Ваш Гёрц, по-видимому, другой ствол.

Он произнёс это без тени подозрения. Я видел: он не придавал значения. Для него — болтовня между двумя людьми с общим интересом к мелким курьёзам.

Но я понимал и другое. В блокноте Вяземского, за моим правым плечом, сейчас лёг ещё один карандашный штрих. «Мезенцев твёрдо говорит: Гёрц-Берлин. Майер — Гёрц-Грац. Пока не совпадает. Проверить».

— Herr Майер, — Вяземский неожиданно заговорил по-немецки со своего дальнего стула, что меня удивило