Не та война 1 - Роман Тард

— Ясно.

— И ещё, Мезенцев. Добрынин вам сегодня назвал пять имён поимённо. Он вам их назвал не для того, чтобы вы с ними поближе сошлись. Он вам их назвал для того, чтобы вы знали: если вы вдруг сегодня в своём планшете копию ответа отца потеряете, или если она случайно окажется у Вяземского, — у меня и Добрынина есть четыре свидетеля, которые подтвердят, что она была. И на случай, если кто-то будет ею размахивать как компроматом, — у нас на неё будет четыре разных истории, что она означает, и все четыре — благочестивые.

— То есть мой отец защищён, — я проговорил медленно, — тем, что он в переписке упомянул вещь, которую ни я, ни Добрынин, ни круг не дадут использовать против него.

— Точно так.

— Поняли друг друга, ваше высокоблагородие.

— Поняли.

Мы ехали дальше молча. Я держал в руках планшет с двумя бумагами, и в нём, кажется, впервые за тридцать дней моей новой жизни было не только моё разоблачение, но и маленький, из живых людей составленный, щит против него.

В землянке Ковальчука я сел у буржуйки далеко за полночь. Кирюха спал. Фёдор Тихонович не спал — он сидел в углу на своём соломенном тюфяке, полусидя, с чётками, и всё-таки, когда я вошёл, приоткрыл один глаз.

— Барин. Всё в порядке?

— Всё хорошо, Фёдор Тихонович.

— Батюшка ваш жив?

— Жив. Пишет.

— Слава Те, Господи.

Я сел на нары. Снял сапоги. Снял шинель. Поставил планшет к стенке. Лёг.

В орденской переписке, дошедшей до нас в «Ordensbriefarchiv» Мариенбурга, хранилось нечто, называемое «epistolae fratrum ad familias» — письма братьев к семьям. Эти письма, по уставу, не могли быть написаны без ведома писца хохмейстера, и их содержание контролировалось трижды: один раз — писцом при их составлении, второй — канцлером хохмейстера перед отправкой, третий — приходским священником той деревни или города, куда письмо приходило, перед передачей семье. Таким образом, переписка брата-рыцаря с отцом или матерью фактически была перепиской не двух людей, а двух рабочих институтов: орденской канцелярии с одной стороны и церковного прихода — с другой. Брат и его родитель играли в этой переписке роли, скорее близкие к актёрам, чем к отправителю и получателю.

Несколько таких писем в тринадцатом-четырнадцатом веках, сохранившихся в архиве, носят особое свойство. В них между формальных строк — о погоде, о здоровье, о мелких хозяйственных новостях — брат сообщает родителю сведения, которые и писец, и канцлер, и приходский священник, прочитав, считают нейтральными. А адресат — родной отец или мать — понимает иначе. Эти сведения касаются, как правило, позиции брата в каком-то внутреннем орденском споре. Брат пишет, например: «Я просил настоятеля Бальги разрешить мне перейти к работе с лошадьми, но он пока не согласился». Настоятель Бальги в тот год, как установил Гасс в своей монографии девятьсот одиннадцатого года, как раз боролся с канцелярией Мариенбурга по вопросу о правах комтуров выходить на самостоятельные рейды. Фраза брата «перейти к работе с лошадьми» на самом деле означает: «я хочу присоединиться к тем комтурам, которые отстаивают самостоятельность от Мариенбурга». Родитель, получив такое письмо, понимал: сын взял сторону в споре. И родитель, отвечая, использовал такой же эзопов язык, чтобы указать, на чьей стороне его самого у семейной печки считают.

Я, лёжа на нарах, в землянке четвёртого взвода четвёртой роты Бессарабского полка, в темноте, держа в голове сегодняшнее письмо Николая Павловича Мезенцева, понимал в первый раз за мою прежнюю научную жизнь, что «epistolae fratrum» — это не курьёз средневековой канцелярии и не формальность. Это — выживший до нас в орденском архиве механизм, с помощью которого родные — через цензуру, через перлюстрацию, через присутствие церковных и светских наблюдателей — передают друг другу действительно важное.

Николай Павлович в своём письме ко мне применил тот же самый механизм. Внутренняя цензура штаба дивизии, прочитавшая это письмо перед передачей мне, не нашла в нём ничего «предосудительного»: отец пишет сыну об ипотеке совести восьмидесятых годов, про давно завершённое дело, про мелкие канцелярские воспоминания. Никаких секретов, никаких военных сведений, никаких политических взглядов в явном виде.

А на самом деле мой новый отец написал мне письмо, главная мысль которого — «в нашем роду не все подписи годятся для одного и того же человека», и которое мы с Добрыниным оба, каждый по-своему, понимали в полном объёме.

Это — и есть тот самый старый навык, который у русских умных людей выработался за триста лет работы с собственной цензурой. Семидесятые-восьмидесятые годы девятнадцатого века — поколение моего отца — это поколение умело в совершенстве. Николай Павлович Мезенцев его, оказывается, нёс в себе и передавал мне через письмо.

У меня на секунду шевельнулась мысль — совершенно отдельно от всего остального, — что мой настоящий отец, оставшийся в апреле две тысячи двадцать четвёртого года в Москве, такого навыка не имел. Ему в его век он не был нужен. В его век писали открытым текстом и получали открытым текстом, и единственным контролем была собственная лень.

Это, может быть, было самое большое различие между двумя моими отцами.

Первый — из Калуги, умный, подозреваемый в упрямстве, коллежский асессор в отставке, пишущий через три слоя цензуры — реальнее двадцать девятилетнего Глеба. Второй — тот, которого помнил Глеб, — сейчас лежал где-то в небытии, и ему не надо было писать зашифрованных писем, потому что ему не нужен был сын.

Сейчас сын был у Николая Павловича. И сын был мне.

Я лежал и смотрел в тёмный бревенчатый потолок.

Фёдор Тихонович в углу что-то неразличимо прошептал над чётками. Ковальчук за перегородкой ровно дышал во сне. Буржуйка догорала. Снаружи пошёл первый в эту осень сухой снег, шелестящий по брезенту иначе, чем шелестит дождь.

Я, прапорщик четвёртой роты 129-го пехотного Бессарабского полка, кавалер двух полупридуманных биографий и одного вполне настоящего нагана в кобуре, лежал под сухим снегом первой ноябрьской ночи и впервые за месяц испытывал чувство, которого в моём карандашом разграфленном планшете не значилось никаким пунктом.

Чувство принадлежности.

На следующее утро, двенадцатого ноября, я переписал своей рукой короткое письмо Николаю Павловичу в Калугу — по тексту, который мне продиктовал Добрынин накануне, — и Добрынин его в тот же день запечатал и отправил полковой почтой, сбоку расписавшись: «Полковник И. Ф. Добрынин,