Не та война 1 - Роман Тард

Кротов младший писал из госпиталя.

Первое его письмо пришло восьмого ноября через полковую почту. Фёдор Тихонович принёс мне на стол за обедом конверт, надписанный крупно, неровно, карандашом: «Его благородию прапорщику Мезенцеву, четвёртая рота 129-го пехотного Бессарабского полка, действующая армия». На обороте — «Дивизионный госпиталь №14, палата 3, Кротов М. Д.».

Я открыл. Письмо — полстраницы, неуверенный, детский на вид почерк с нажимами и обратными наклонами.

'Ваше благородие,

пишу Вам из дивизионного госпиталя. Чувствую себя получше. Доктора говорят, что лёгкое срастается и что месяца через два можно будет домой. Я Вам писать-то не очень умею, но доктор сказал, что младший офицер у меня в роте просил написать, как я, и я хочу исполнить его просьбу. Я, ваше благородие, Вас благодарю, что в прошлый раз в лазарете про мать мою и сестру узнали. Я об этом матери тоже написал, маме сказал, что у меня в роте офицер хороший. Она Вам в молитвах тоже будет кланяться. Зорька-корова у нас в Спас-Которове, я боюсь, до моего возвращения не дотянет, ей шестнадцать лет, это в коровьих годах много. Сестра Настя пишет, что выучила у отца Тимофея какие-то молитвы и меня перекрещивает на ночь, хоть я и в Галиции. Это смешно. Я над этим смеюсь.

Будет Вам от меня к Рождеству письмо ещё, ваше благородие, если я тут ещё буду лежать и если Вы там не будете мне уже товарищем по койке.

Рядовой Михаил Кротов-младший'.

Я дочитал. Сложил письмо. Убрал в планшет, в то отделение, где у меня теперь копились бумаги, которые я не показывал никому. Две минуты посидел у буржуйки.

— Сергей Николаич? — Фёдор Тихонович поднял от чайника глаза.

— Живой Кротов. Пишет. Мать кланяется.

— Слава Те, Господи.

Мы оба выдержали минуту, ничего не говоря. Вернее, Фёдор Тихонович вернулся к чайнику, а я ел свою гречку, глядя в стену.

Я думал, что ведь это та самая одна живая история, ради которой в моей новой жизни, по существу, всё и было нужно. Один мальчишка из Спас-Которово, у которого корова шестнадцати лет, сестра Настя и мать Прасковья Ильинична, остался жив, потому что нас в «усу» двадцать третьего не положили пулемётом. Не из-за меня лично, нет: из-за Ржевского, из-за Бугрова, из-за Дорохова, из-за двенадцати мужиков с лопатами, которые три дня копали зигзаг в холодной галицийской глине. Но я там тоже был. Пятым или шестым в списке, но был.

В орденских хрониках тринадцатого века обычно сухо записывалось: «И в тот бой из дома Бальги пало пять братьев, и тринадцать жмудинов полегло в грязи, и семь братьев остались без ран, и за сим брат X, имя коего не помянуто, в первом бою стоял достойно».

У нас в двадцатом веке у Кротова-младшего было имя. И у его матери было имя. И у коровы его было имя. И в этом, может быть, и состояла единственная разница между нашей эпохой и той.

Я доел гречку.

Одиннадцатого ноября посыльный от Ржевского принёс записку:

«Мезенцев, срочно ко мне. С Вами Фёдор. А. Ржевский».

Я пошёл.

В ротной землянке было не по утреннему людно. Ржевский сидел за столом, перед ним лежало два листа — один грубой казённой бумаги с размашистой печатью, другой — мелко исписанный тонкой почтовой бумагой, с калужским штемпелем. Фишка у его ног чутко подняла голову, когда я вошёл, обнюхала меня и снова улеглась.

— Мезенцев. Из Калуги письмо. Вам. От отца.

— Долго шло, — я заметил дату штемпеля: «23 октября». Почти три недели в пути. — Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Я его, разумеется, не читал, — Ржевский чуть повёл пальцами по краю стола. — Конверт, как видите, заклеен. Но при нём была сопроводительная бумажка от полкового почтаря, в которой он отмечает, что у конверта штемпель цензурного отдела штаба дивизии, и отдел в содержании ничего предосудительного не нашёл. Это — всё, что я о вашем письме знаю.

— Спасибо.

— Там вторая бумага. Её вам передал через меня полковник Добрынин. Прочтите сначала её. Потом письмо отца. Потом — если сочтёте нужным — поедем с вами в штаб полка.

Я сел. Взял сначала вторую, казённую. На ней — короткая записка, почерком Добрынина, твёрдым, крупным, в размашку:

«Мезенцев, если Ваш батюшка в ответе на мой поклон указывает что-либо определённое по моему вопросу, прошу к четвергу приехать в Ведрины. Если не указывает, тоже приезжайте, но поводов к особому разговору не ищите. Добрынин».

Я понял: Добрынин дал себе запасной выход. «Если не указывает, тоже приезжайте» означало, что он не хочет, чтобы либо я, либо Ржевский догадались по моему визиту или его отсутствию, каков был ответ отца. Умный старик.

Я положил казённую записку на стол рядом с письмом. Взял письмо. Открыл осторожно, по запечатанному клапану: видно было, что цензура его уже один раз открывала и заклеивала обратно канцелярским клеем, но без грубости.

Почерк был тот же, что в первом письме, — косой, гимназический, без поправок. Бумага тонкая, дешёвая, с лёгкой желтизной по краям.

'Сергунька мой,

твоё письмо от пятнадцатого октября получил двадцать второго. Я за эту неделю, после получения, его перечитывал каждый вечер. Мне не всегда удавалось держать руки так, чтобы читать не с дрожью. Это мой возраст, а не моё сомнение в тебе. Слава Богу, что жив и что в сознании.

Из твоего письма я понял, что ты отдельно просил передать — передам. Сначала — о здешнем. В Калуге всё, как и положено в городе, в котором война пока не видна. Отец Василий поправляется, к ноябрю снова в храме. Мария Антоновна тебе поклон. Яблоки у нас все ушли на сухари, на вторую пору не осталось. Погода мокрая. Дом стоит.

Теперь — о твоём поручике, который ты спрашивал. Ты передай полковнику Добрынину, что Николай Павлович Мезенцев его помнит очень хорошо и с большой благодарностью. Скажи ему: я и сейчас думаю о нём так же, как думал в восемьдесят пятом. Он поймёт.

Одно тебе я, сын, всё же скажу — не как твой отец коллежский асессор, а как человек, который когда-то, молодым, оказался в положении, когда у него в комнате сидели двое офицеров и задавали ему вопросы, на которые он, по совести своей, не мог ответить по форме. Если ты когда-нибудь в твоей теперешней службе окажешься в положении, в котором от тебя