Не та война 1 - Роман Тард

в Польше, ипотека на дом на Охте в Петербурге, и я в то время считал: формально верно — значит правильно. Через шесть лет, в девяносто первом, когда у меня самого случилась одна похожая история, только с каталогом дислокации, я про Николая Павловича впервые по-серьёзному задумался. В девяносто пятом я в Калуге был проездом из Одессы. Я зашёл к нему в его канцелярию. Я не сказал ему, зачем зашёл. Мы просто, как два сослуживца, выпили чаю. Он меня проводил до улицы. Мы расстались. Больше я его не видел.

Он перевёл глаза на меня.

— Я в тебе, Мезенцев, его фамилию услышал. Я задал тебе мой поклон. Он мне сейчас, через двадцать девять лет, — здесь Добрынин чуть тронул пальцами копию, лежащую у него под рукой, — ответил ровно так, как я, если говорить честно, хотел услышать. «Я и сейчас думаю о нём так же, как думал в восемьдесят пятом». В восемьдесят пятом он думал обо мне как об одном из тех, кто подписал. Не с презрением, нет. С печалью. С тем старшим, спокойным, крестьянским презрением, в котором нет злобы, а только правда. Николай Павлович меня тогда, в последние три недели работы комиссии, ни разу не обвинил, но каждый вечер смотрел на меня так, как я в свою очередь в старости смотрю на некоторых своих нынешних подчинённых. Он мне этим взглядом сделал больше, чем сделали восемь лет моей собственной переоценки.

Он отпил ещё чаю и продолжил:

— Я ему сегодня отвечу. Завтра. Через тебя. Пошлёшь письмо в Калугу. Скажешь в нём: «Полковник Добрынин благодарит Николая Павловича за его ответ. Полковник Добрынин помнит то, что было в восемьдесят пятом. Полковник Добрынин ни в молодости, ни в старости не упрашивает о снисхождении, но просит принять его поклон как знак, что в нашей жизни справедливость иногда приходит через двадцать девять лет». Ты это перепишешь своим почерком и пошлёшь. Я подпишу под твоим письмом, сбоку, своей рукой.

Вернулся Ржевский, с лакеем, который поставил передо мной стакан наливки и удалился. Ржевский сел на своё место, ничего не спросил.

Добрынин посмотрел на меня, потом на Ржевского.

— И ещё одно, Мезенцев.

— Слушаю.

— Твой отец в письме тебе указывает, что в нашем роду — это я тебе цитирую то, что ты мне сейчас сам и скажешь, если расшифруешь его фразу правильно, — «не все подписи годятся для одного и того же человека». Это он тебе говорит про твою собственную службу у меня. Он тебя предупреждает, что однажды от тебя могут потребовать подписи, которую ты, по совести, подписать не захочешь. И что тогда твоё дело — не подписать, как не подписал в своё время он.

Добрынин чуть наклонил голову.

— Я тебе, прапорщик, как полковник полка, отвечу на это сразу. Я в своём полку подписей не вымогаю. Если я когда-нибудь у тебя о чём-то спрошу и получу отказ — я приму его, как твой отец принял мой тогдашний поклон в девяносто пятом. Тихо, без последствий. Это — моё обещание, и я его дам сегодня при штабс-капитане Ржевском как свидетеле. Ржевский тебя, в случае чего, об этом напомнит.

— Напомню, ваше высокоблагородие, — Ржевский отозвался коротко и твёрдо.

— Благодарю, ваше высокоблагородие, — я успел только это.

— Пей наливку. Она у меня хорошая, моя жена в девятнадцатом году, дай Бог, ещё будет делать такую же. Из нашей вишни с Казани.

Я выпил. Наливка была плотная, тёмная, сладкая, с тонкой горчинкой. За огнём свечи в стакане полыхал отблеск, похожий на отражение осеннего кленового листа.

По дороге обратно в двуколке Ржевский сидел молча. Лошади шли ровно, темнота вдоль просёлка пахла холодной сырой землёй и далёким печным дымом из Ведрин. Я сидел рядом, держа в планшете скопированную мной копию ответа отца и черновик будущего письма Николая Павловича через меня к Добрынину.

Только на половине пути Ржевский произнёс, не поворачиваясь:

— Мезенцев. Я вам обещал в четверг двадцать девятого, что однажды расскажу вам свою историю.

— Помню, ваше высокоблагородие.

— Я пока вам её не расскажу. Но скажу, что она была похожа. В девятьсот пятом. Под Харбином. У меня сначала один генерал требовал от меня одного, а потом другой генерал, из других кругов, — другого. Я выбрал то, что выбрал Николай Павлович: не подписал. Меня тогда тоже отправили в тыл, с Анной четвёртой степени, и с того же года я не штабной офицер академии, а полковой, как вы видите.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Я вам это говорю не для того, чтобы вы моё понимали. Это я вам говорю для того, чтобы вы понимали, почему Добрынин вам сегодня обещал то, что обещал. Он — свой. В этом полку, Мезенцев, из тех, кто наверху, — двое из трёх своих. Не думайте, что это случайность. Добрынин собрал этот полк за год и три месяца, с марта тринадцатого. Он набирал офицеров себе под руку. Я у него один из первых. Вяземский — нет, Вяземский прислан к нам из петроградских кругов, но Добрынин терпит его и пользуется им, потому что Вяземский полку нужен. Из моих коллег-ротных — Карпов из третьей роты «свой», Васильев второй — «свой», остальные — по назначению. Из младших офицеров «свой» — вы. Ещё пока не по сознательному выбору, но по совпадению.

— Понял.

— Это значит, что у нас с вами, Мезенцев, в этом полку есть, на самом деле, круг. Небольшой. Нас пока пятеро, может шесть. Мы не собираемся на обеды, не пишем друг другу эпистолий, но мы, если что, узнаем своих. Полковник вам сегодня в этот круг дал приглашение. Вы его приняли тем, что привезли копию вашего отца. Теперь, если что, у вас в полку есть пятеро человек, которые в любом трудном деле, если прижмёт, станут на вашу сторону не из корысти, а из той самой ткани, которая называется по-русски «совесть».

Я долго молчал.

— Ваше высокоблагородие.

— Да?

— А Вяземский?

Ржевский чуть дёрнул уголком рта. Это была у него усмешка без улыбки, которую я уже начинал узнавать.

— Вяземский — человек другой ткани. Не злой. Не наш противник. Просто его устроили из другого материала. У Вяземского, если прижмёт, на вашу сторону встанет только то, что ему самому выгодно. Поэтому, когда я вам две недели назад говорил «будьте внимательны к