Не та война 1 - Роман Тард

разобрать у себя в голове то, что он только что выложил. Я понял, наконец, не только содержанием, но и на более глубоком уровне: Ржевский не «поверил» мне. Он принял меня в место, где у всех — своя искривлённая история, и где эта искривлённость не аргумент против. Это — правильное место для того, кем я теперь являюсь.

— Ваше высокоблагородие.

— Да.

— Спасибо.

— Хватит «спасибо», Мезенцев. Идите. У вас ещё весь день впереди. Ковальчук вас ждёт с обеда. Я Фёдора Тихоновича у себя посижу, он мне свою собаку похожестью на Фишку уже три недели наблюдать не даёт. Идите.

Я встал с ящика, дошёл до двери и обернулся у полога.

— Ваше высокоблагородие.

— Что?

— Одно.

— Говорите.

— Вы мне сейчас выдали самую тяжёлую вещь, которая у меня за сорок дней была от человека. Я её запомню.

— Я на это и рассчитывал, Мезенцев. Идите.

Я вышел.

На улице, в ходе сообщения, я постоял минуту у стенки, отыскивая в себе то место, где у меня должна была наступить эмоциональная реакция. Её не наступило сразу — она поднималась в груди медленно, как поднимается чай в самоваре после первого разгорания дров. Я стоял и ждал, пока она поднимется.

Когда поднялась — она не была ни радостью, ни слезой, ни облегчением. Она была странным, ровным, очень спокойным чувством правоты ситуации.

У меня в моей прежней, московской жизни, это чувство возникало редко. Пару раз. Один раз — когда я сдал кандидатский минимум по истории средних веков с отличием, и мой научный руководитель, старый Николай Борисович, мне ничего не ответил, а просто наклонил голову набок и едва заметно улыбнулся. Второй раз — когда я впервые, в восемнадцатом году, самостоятельно обнаружил в архивной выписке из Мариенбурга упоминание, которого никто в литературе не видел, и которое закрывало целую дискуссию в моей теме. В обоих случаях у меня внутри тогда было не торжество, а спокойное, глухое «правильно».

Сейчас у меня было то же самое «правильно». Только в применении не к диссертации. К жизни.

Ковальчук у меня в землянке пил чай и играл с Фёдором Тихоновичем в шашки на доске из жестяной крышки.

— Серёга, — он не поднял глаз. — У Ржевского был?

— Был.

— Живой?

— Живой.

— Хорошо. Фёдор, твой ход.

Фёдор Тихонович передвинул шашку. Ковальчук, не глядя на меня, сдёрнул её и взял свою.

— Фёдор, — произнёс Ковальчук, — ты с тринадцатого хода играешь как полтавский жулик.

— Кирилл Остапович, — Фёдор Тихонович не оторвал глаз от доски, — у меня, ваше благородие, в шашках своя система. Я в ней за сорок шестой год свой живу, и пока никому не уступал.

— Сорок шестой год, — Ковальчук усмехнулся. — Я бы тебе поверил, Фёдор Тихонович, если бы не ты играл, а твой старший сын. А ты, кажется, шашки раньше не любил.

— Я их и сейчас не люблю, Кирилл Остапович. Я играю, так как вы меня просили.

— Упс. Серёга, слышал?

Я сел на нары. У меня в груди то самое «правильно» ещё стояло, и в этом стоянии сейчас ровно, ровно ложились Ковальчук со своей ухмылкой, Фёдор Тихонович со своим сорок шестым годом, жестяная крышка с шашками, пар от чайника, собственный мой чай, ждущий меня в кружке. Всё было на своих местах.

— Серёга, — Ковальчук вдруг повернулся ко мне. — Ты сегодня посветлел лицом. Я тебя такого ещё не видел.

— Я у Ржевского посветлел, Кирюха.

— Ну, Ржевский умеет. Я так никогда не умел. Я только ржать умею.

— Кирюха, — я сел рядом. — Ты умеешь.

— Что умею?

— То, что умеет Ржевский. У тебя тоже есть. Ты просто это прячешь под своё ржание.

Он посмотрел на меня сбоку. Серьёзно.

— Серёга. Я, может, и умею. Но у меня сил на это меньше. Я моложе, я глупее, я полтавский. Я у Ржевского учусь. И у тебя сейчас тоже учусь, если хочешь знать. Ты уже стал, Серёга, тем, кем хотел быть, когда впервые пришёл в полк. Это я тебе со стороны скажу, ведь мне это видно. А тебе изнутри — может не видно.

Я кивнул. Он отвернулся к шашкам.

— Фёдор Тихонович. Твой ход.

Фёдор передвинул свою шашку через поле.

Я в тот вечер больше никому ничего не рассказывал.

Я сидел у буржуйки, писал в своей отдельной записной тетради — той, которая у меня не шла ни в ротный журнал, ни в планшет, а лежала всегда под тюфяком на нарах, для меня одного, — короткий абзац:

«27 ноября 1914 года. Разговор с Р. состоялся. Ответ мой — третий вариант. Принят. Р. рассказал свою харбинскую историю. Его — тоже третий вариант. Мы с ним теперь в одном доме».

Я закрыл тетрадь. Положил её обратно под тюфяк.

В «Хронике прусской земли» у Николауса фон Ерошина, стихотворца Ордена, работавшего в тысяча триста тридцать пятом году, есть эпизод, который я в моей прежней жизни цитировал один раз, в поздней лекции по ордену, без особого акцента.

В этом эпизоде молодой брат по имени Альбрехт, недавно принятый в дом Рагнита, после того как комтур предложил ему «Bitte der Öffnung», не стал ждать трёх дней и пришёл к комтуру на следующий же вечер, с просьбой его выслушать. Николаус излагает эту историю в рифму, и рифма у него такая: «Un Albrecht saget wol / was er sach und wie er vol» — «И Альбрехт рассказал хорошо, / что видел и как нёс своё бремя». Комтур выслушал его и произнёс короткую, в одну строку, формулу: «So bist du uns gegeben» — «Так ты нам и дан». Эту формулу Николаус выделяет во всей хронике специально и в глоссарии по ней даёт пометку: «verwundene Aufnahme», «приём через раскрытие». Её применяли редко. Обычно новичка принимали по другому обряду, с чтением устава. «Verwundene Aufnahme» — когда брат сам шёл на встречный шаг и раскрывал о себе больше, чем требовалось, — применялась в домах Ордена несколько раз за весь тринадцатый и четырнадцатый век, и всегда считалась особым случаем.

Я сегодня утром у Ржевского прошёл через «verwundene Aufnahme».

Я ему выдал свою третью версию — не полную, как выдал бы полностью открытый, — но и не фальшивую. Я произнёс её ровно, без защитных