Не та война 1 - Роман Тард

Я не нашёлся с ответом. Форма «вот вы какой» не предполагала конкретного ответа. Я молча чуть склонил голову.

— Я вчера прочитал показания того обер-лейтенанта Майера, — полковник продолжал, не дожидаясь от меня реакции. — У меня по нему два листа. Два. Ни по одному другому языку за всю войну у меня, Николай Петрович, таких показаний не было, — он повернулся к Ржевскому. — Знаешь почему?

— Догадываюсь, ваше высокоблагородие, — Ржевский ответил ровно.

— Скажи.

— Потому что обер-лейтенант Майер не понял, что его вели от блиндажа до наших позиций не дурные конвойные, а трое охотников, из которых один знает по-немецки лучше, чем их австрийский переводчик на допросе.

Добрынин усмехнулся. Губы у него остались почти неподвижны, усмешка ушла куда-то в глаза.

— Хорошо, что догадываешься. А я тебе скажу, почему на самом деле. Потому что обер-лейтенант Майер сутки просидел рядом с человеком, которому он сам, добровольно, по-человечески захотел что-нибудь сказать. Мой поручик Вяземский, который его и вёз из оврага в штаб, по дороге с ним по-немецки побеседовал — о Тироле, о горах, о Вене, об одной постановке «Ифигении» в Мюнхене. К моменту прибытия в штаб Майер уже не был пленным, он уже был собеседником. Остальное — техника. Вяземский эту технику знает. Где он её взял — его дело, а моё дело — что он её для полка использует.

Он снова повернулся ко мне.

— А теперь, господин прапорщик, по вам. Штабс-капитан Ржевский за три недели передо мной на вас расписал три листа. У меня вся ротная канцелярия за три недели на других офицеров не собирает столько. Три листа — только на вас. Я их внимательно прочитал. Зигзаг — раз. Ложное пулемётное гнездо — два. Рукопашка с малой сапёрной лопаткой, приём с боковым ударом корпуса — три. Язык — обер-лейтенант Карл Майер, седьмой ландверный — четыре. Немецкий язык уровня «беседу с офицером ведёт без словаря» — пять. — Он загибал пальцы, не глядя на свою руку. — Савиньи — шесть. Это вчера мне поручик Вяземский, кстати, отдельно доложил.

Он остановил руку на шестом пальце.

— Вы, прапорщик, за три недели у меня в полку проделали работу, которую иной офицер проделывает за две кампании. Это обычно, поверьте мне, либо значит, что офицер очень удачлив, либо, — он чуть нажал голос, — что он не совсем тот, за кого себя выдаёт.

У меня внутри шевельнулось. Не сильно. Точно, в одной точке, как если бы кто-то пальцем надавил.

Ржевский сидел неподвижно. Не вмешался.

— Ваше высокоблагородие, — я ответил медленно, стараясь держать голос ровным, — удачлив ли я, судить вам. А что до «не совсем того», я могу сказать одно. Контузия от близкого разрыва у меня в октябре сдвинула у меня в голове несколько вещей. По признанию доктора полкового врача Ляшко, я после неё «пришёл в себя быстрее обычного». Я сам ощущаю, что память у меня с тех пор работает иначе: ярче старые знания, хуже бытовые мелочи. Если это выглядит, что я «не совсем тот», виноват не я, виноват австрийский осколок.

Добрынин слушал внимательно. В глазах у него ничего не поменялось, но уголки усмешки сдвинулись.

— Хорошо сказано, — сухо похвалил он. — «Австрийский осколок» — это ты, прапорщик, красиво. Ты сейчас соврал мне наполовину, и соврал грамотно. Это я, по своему сорокалетнему опыту в армии, тоже ценю, потому что глупой лжи от офицеров за эти сорок лет я наслушался достаточно. Грамотная полуправда обычно ближе к делу, чем настоящая откровенность.

Я молчал. Не знал, что теперь делать.

Добрынин не дал мне времени.

— Но, — продолжил он, — мне, господин прапорщик, на ваш случай, к сожалению для любителей дознания и к счастью для вас, глубоко плевать. У меня в полку за месяц погибло сорок три человека, в тылу у меня снарядный склад на третьей неделе поставок, и моя задача — не вы, Мезенцев. Моя задача — чтобы через два-три месяца сто двадцать девятый Бессарабский не был вычеркнут из списка боеспособных частей. Если у вас в голове, после осколка или до него, лежит какое-то знание, которое помогает мне этот полк удержать, — пользуйтесь им. Если нет — не сочиняйте. Вяземский, которому я поручил вас дальше понаблюдать, мне доложит, когда ему станет ясно, где у вас кончается осколок и начинается что-то другое. А до тех пор — работайте.

Он помолчал, опять без движения в лице.

— И ещё, — добавил он. — У меня к вам, Мезенцев, две конкретные задачи. Первая — Савиньи. Вторая — Вобан.

Я поднял глаза от ковра на столе.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Савиньи. В мой штаб в ближайшие недели ждут офицера связи от австрийских пленных, которые у нас в дивизионном пересыльном пункте. Сейчас там сидит обер-лейтенант Майер, ваш. Скоро прибудут ещё. Их нужно допрашивать не как скот, а как офицеров. Поручик Вяземский один этого не потянет, он загружен штабными делами. Я хочу, чтобы вы, вместе с ним, раз в неделю-две ездили в пересыльный пункт и помогали ему с допросами. Не протоколистом. Собеседником. Как Вяземский с Майером.

— Слушаюсь.

— Это не приказ, это поручение. По уставу ваше место — в роте, у Ржевского. Отзывать вас полностью я не буду. Раз в неделю, пол суток.

— Понял.

— Вобан. Вот это — приказ. Зигзаг в правом «усу» четвёртой роты у Ржевского работал двадцать третьего октября. Разница по потерям между вашим стыком и стыком первой роты — в пять раз. Это факт, на него мне указал сам штабс-капитан Ржевский, и я эту цифру перепроверил по рапорту их ротного. Пять раз. В переводе на полк — двадцать пять человек в живых, кто без зигзага был бы мертв. В переводе на дивизию — под двести.

Он выдержал секунду, не торопясь. Потом продолжил:

— Я хочу, господин прапорщик, чтобы вы составили для меня короткую, простую записку о том, как этот зигзаг сделать во всём полку. Не в одной роте. В одиннадцати. Со схемами. С оценкой людей и дней. С указанием, что в первую очередь, что во вторую. Я эту записку отнесу к генерал-майору Лосеву, начальнику дивизии. Если Лосев её примет, в дивизии будут другие окопы. Если не примет, мы хотя бы в полку переделаем ещё три-четыре роты.

У меня на