Не та война 1 - Роман Тард

Я доел, подумал, посмотрел в свой планшет. У меня там, на чистом листе, ещё со вчерашнего вечера стояла строка:

«23 октября. Первый в упор. Лопатка».

Я взял карандаш и дописал:

«24–25 октября. Ночь. Охотники. Майер Карл, обер-лейтенант, 7-й ландверный. Вяземский взял на заметку немецкий. Добрынин ждёт послезавтра».

Закрыл планшет. Положил его у стенки. Лёг на нары. На потолке из кругляка, чуть повыше левого моего плеча, ползла маленькая мокрица. Я смотрел, как она ползёт, и постепенно переставал думать.

Мокрица доползла до шва между двумя брёвнами и исчезла в трещине.

Я тоже.

Глава 12

Штаб 129-го пехотного Бессарабского полка. 27 октября 1914 года.

В восемь утра двадцать седьмого мы с Ржевским вышли из расположения роты в штаб полка. Полковой штаб стоял в деревне Ведрины, в пяти с половиной верстах в тыл, в бывшем господском доме какого-то местного польского помещика, который в августе бежал от войны в Краков, оставив после себя частично растащенные занавеси, клавесин без струн и три больших пустых книжных шкафа с отсутствующими томами. Это — по описанию Фёдора Тихоновича, который в Ведринах уже успел побывать месяц назад, по своему запасливому делу.

Ехали мы с Ржевским в одной двуколке, с денщиком Ржевского на козлах. Фёдор Тихонович остался в роте. Ржевский к этому не прокомментировал, но я понимал: на явку к полковнику Добрынину младший офицер денщика не тащит, это — без ненужной домашней свиты. Сапоги с вечера мне Фёдор выскоблил и натёр салом. Шинель с утра висела в землянке у буржуйки до последнего, чтобы просохнуть. Перчатки — не замшевые, как у Вяземского, а простые серые шерстяные, не новые, но без дырок. Галстук — уставной, чёрный, на рубашке-косоворотке, Фёдор завязал его сам, я всё ещё ошибался с узлом.

На мне, мне казалось, висела все положенные тряпки, в которых должен являться в штаб полка прапорщик четвёртой роты. Но сидя в двуколке, на деревянной доске, поверх мокрого одеяла, которое нам бросил на сиденье денщик, я всё-таки ощущал, что в этих тряпках сегодня еду я, а не Сергей Николаевич Мезенцев. Мезенцев бы ехал привычно и не думал, как у него сидит галстук. Я думал о галстуке.

Ржевский молчал почти всю дорогу. Только один раз, на середине пути, когда мы проезжали через пустую деревню с заколоченными ставнями, он, не поворачивая головы, произнёс:

— Мезенцев. Не волнуйтесь. Добрынин — справедливый. И даже если покажется иначе, он, несмотря на внешнюю суровость, к младшим в полку мягок. Он сам при Скобелеве в ваши годы был.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Отвечайте коротко. Он длиннот не любит. Если не знаете чего — говорите, что не знаете. Это он ценит больше, чем когда ему пытаются нашевелить пухлый ответ.

— Слушаюсь.

Больше он не произнёс ни слова до самого штаба.

Дом я опознал, как только мы подъехали: двухэтажный каменный, с лепниной у карниза, с одной парадной колоннадой, у которой не хватало двух колонн, — их, видимо, растащили на брёвна для печки. У подъезда стояли три верховые лошади, казачий конвойный с пикой и посыльный из штаба дивизии, тоже пеший, в серой шинели. Из главного входа ровным шагом двое офицеров выходили во двор, неся под мышкой папки. Один из них, лейтенант в расстёгнутом полушубке, козырнул Ржевскому — Ржевский отсалютовал в ответ, не останавливаясь.

Мы вошли. В прихожей пахло дровяным теплом, кожей и табаком. Молодой вольноопределяющийся в форме, сидевший за ломберным столиком у лестницы, заглянул в список, кивнул Ржевскому:

— Ваше высокоблагородие, господин полковник ожидают. Прошу наверх. Второй этаж, правая дверь.

— Спасибо.

Мы поднялись. Лестница скрипела отзываясь на каждом ступеньке, ковёр на ней был вытерт почти в лоск — по нему, видимо, за этот месяц прошли тысячи сапог. На втором этаже коридор, выходящий на несколько дверей, у каждой — номер бумажной записки на гвозде: «канцелярия», «строевая часть», «хоз», «нач. связи».

Правая дверь была без номера, с простой медной табличкой «Командиръ полка». Ржевский негромко постучал. Низкий, спокойный мужской голос изнутри отозвался:

— Прошу.

Мы вошли.

Кабинет оказался большой, с высоким потолком, с лепниной у плафона и с большим окном, выходящим в сад. Окно было в мелкой решётке, осень за ним казалась серее, чем на улице. Пол — паркет, местами вытоптанный до тёмных пятен; посредине — толстый турецкий ковёр, на котором, почти по центру, стоял массивный письменный стол красного дерева, не полковника Добрынина, а того самого польского помещика, бежавшего в Краков. Над столом, на стене, висела карта позиций на юго-западном фронте с отметками цветными карандашами, и ещё одна, поменьше, с расположением нашего полка. За столом сидел человек.

Ему было около шестидесяти. Полный, не толстый, а того крепкого кряжистого плотного сложения, которое у кадровых русских офицеров старой школы обычно означает «двадцать пять лет полковой конины и тридцать зим солдатской баньки». Лицо круглое, обветренное, с короткой седой бородой и такими же седыми, коротко подстриженными волосами. Глаза — небольшие, тёмно-серые, в мелких морщинах у висков. На груди — Анна второй степени и Владимир с мечами, и ещё третий, мне не знакомый орден, возможно, турецкая медаль за Плевну или Шипку. Мундир полковничий, чистый, без показных украшений, на воротнике — обычный устав. Рядом на столе — серебряная чернильница, большая деревянная трубка и стакан с остывающим чаем.

— Штабс-капитан Ржевский, прапорщик Мезенцев явились, ваше высокоблагородие! — Ржевский доложил ровно, по-уставному, с тем чуть преувеличенным оттенком, который у него, как я уже замечал, появлялся в присутствии старших.

— Стой, Николай Петрович, — Добрынин поднял руку. — Ты — садись. Прапорщик — тоже. Мне в кабинете уставных стоек не нужно, у меня старые суставы, от вашего вытягивания мне сердце болит.

Он говорил медленно, с тем особенным степенным хрипом, который у стариков бывает от долгого курения трубки. Ударение ставил не там, где ставят в Петербурге. Акцент, скорее, казанский или симбирский: глотал окончания, округлял гласные, «о» звучало как «ѣ».

Мы сели. Ржевский — на стул слева. Я — справа. Между нами — край стола.

Добрынин посмотрел на меня долго. Без выражения. Я выдержал его взгляд, как меня учил Ржевский в дороге: коротко, без сопротивления, но и без заискивания.

— Ну-с, господин прапорщик, — наконец произнёс он.