Не та война 1 - Роман Тард

мои сапоги, на мою щетину, на моё переклеенное пятно йода на щеке, и в этом взгляде я читал ту же светскую, ровно-пренебрежительную деликатность, с которой столичный молодой человек разглядывает провинциальную родню. Мезенцев — «мелкое дворянство из Калуги». Для Вяземского, если он был кто я подозревал, это было равносильно «человек из полевой пехоты, к которому меня прислали по делу».

— Господа, — Ржевский без предисловий. — Поручик Вяземский, штаб полка. От полковника Добрынина ко мне сегодня днём с конкретной просьбой: к утру двадцать пятого взять языка в офицерском или унтер-офицерском чине с австрийской стороны. На позицию по нашему участку подходит седьмой австро-венгерский ландверный полк, штаб дивизии хочет знать конкретно: ротный состав, офицерские фамилии, откуда перебросили. Без языка — не узнаем. Из семи взятых сегодня утром — нет ни одного нижнего унтера. Только рядовые. С них взято показаний на страницу, не больше.

— Добрынин велел — лично, — добавил Вяземский ровным голосом, чуть выше, чем обыкновенно говорят в землянках. — Я здесь не распоряжаться, господа. Я здесь в качестве офицера связи, которому поручено сопроводить вас до выхода и принять языка на обратной дороге.

— Спасибо, поручик, — Ржевский сухо склонил голову. — Мои люди пойдут под началом Дорохова. Старший группы — он. Дублёр в группе — подпоручик Ковальчук. Прапорщик Мезенцев — в первой тройке. Второй тройкой идут охотники из первого взвода, трое, имена у Дорохова в списке.

Дорохов молча положил на стол лист. На нём, аккуратным крестьянским почерком, — шесть фамилий, позиции, кто где идёт. Я увидел «Семёнов, Бугров, Михалёв» во второй тройке. Нашего Бугрова — к моему удивлению — не было, был вдругой Бугров, однофамилец, из третьего отделения. Значит, основной Бугров оставался за старшего в окопе.

— Задача, — Ржевский продолжал, — выйти в двадцать три сорок пять, через выход в овраг на левом фланге, куда, как вы помните, Мезенцев позавчера рекомендовал пустить плетень. Плетень до сих пор не протянут: времени не было, не ругайте меня за это, прапорщик, — он мимолётно, без улыбки, кивнул мне, — мы завтра с утра завершим. Сегодня ночь. Выход — в низине, за нашей правой кромкой оврага. Дальше — по прямой в нейтралку, обходом венгерского секрета, если он есть, к их передней проволоке. У них секрет в одиннадцать ложится на три часа, меняется в два. Нам надо выйти между этих секретов.

— Маршрут у меня прошён, — Дорохов говорил ровно. — Две недели наблюдал. Выход — по низинке, прошин под кустами, двести шагов до их старой траншеи, оставленной на прошлой неделе, дальше — обход вправо к их нынешнему секрету. Выходим на их линию в районе рощи, где они в сумерках меняли часовых. Часовой один, по сменам. Берём его без шума. Либо, если часовой не подойдёт по чину, идём в блиндаж рядом и берём того, кто там.

— Как «без шума», старший унтер? — спросил Вяземский вежливо.

— Обухом приклада, ваше благородие, — Дорохов ответил без выражения. — Второй номер за спиной с ножом. Резерв — револьвер у подпоручика Ковальчука и у меня. Но лучше тихо. Если откроются, мы не вернёмся.

Вяземский чуть шевельнул бровью. Это была единственная его реакция за десять минут.

— Сигналы возвращения, — Ржевский. — Наш пулемёт у третьего блиндажа будет молчать. Зелёная ракета в небе — «мы идём», встречайте. Красная ракета — «мы в беде, прикрой огнём». Ваших сигналов нам с той стороны не будет, вы идёте без ракетницы. Если мы не видим ни зелёной, ни красной к шести утра — высылаем за вами. Если видим стрельбу — высылаем немедленно.

— Понял.

— Вяземский, вы принимаете на этой стороне оврага. Ваше место с бугровским вторым, в вашем распоряжении двое санитаров и конвой. Языка вы увозите в штаб полка до рассвета.

— Так точно.

— Господа, — Ржевский оглядел всех нас. — Я говорил сегодня утром, повторю. Никаких подвигов. Наша задача — язык. Наша задача не — раздать австриякам последний бой. Если берём — тихо. Если не берём — возвращаемся.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — мы трое одновременно.

— Мезенцев, — добавил он, уже после того, как все поднялись. — Задержитесь на минуту.

Ковальчук, Дорохов и Вяземский вышли. Я остался. Ржевский посмотрел на меня, не приглашая сесть. В его лице была та же усталая ровность, что и утром, после моего рукопашного боя.

— Прапорщик. Я вас посылаю потому, что вы умеете тихо двигаться в темноте. Я слышал, как вы с Дороховым позапрошлой ночью ходили в «ус». Дорохов вас хвалил, хотя хвалить у него не в привычке. Но я вас посылаю и потому, что сегодня утром вы убили первого. Это — лично.

— Понял.

— Я не прошу вас повторить сегодня рукопашку. Я прошу вас удержать голову. Первое убийство для одних — рана, для других — замочек. Вы я пока не знаю, к каким относитесь. В разведке узнаете. Если замочек — постарайтесь его не открыть. Сегодня ночью наша задача — не убийства, а язык. Если, не дай Бог, понадобится, и если вы сами будете в шаге от него — вы будете это делать тем же приёмом, что утром. Готовы?

Я выдержал секунду.

— Да, ваше высокоблагородие. Готов.

— Хорошо. Идите.

Я вышел в ход сообщения.

Фёдор Тихонович ждал меня у землянки Ковальчука.

— Нож я наточил, Сергей Николаич. На правое голенище вставил, как обещал. Револьвер почистил, патроны — семь. Фляжка у вас полная, с ромом на одну треть: Ковальчук распорядился. Сапоги — в той же смазке, что в позавчера. Шинель — серая старая, не парадная: в темноте не блестит.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

— Одно, барин. — Он задержал мой локоть в двух пальцах, не крепко, но отчётливо. — Не ходите герою. У нас теперь с Ковальчуком на вас ставка. Не ходите герою.

— Не буду.

— Идите.

Я пошёл к Ковальчуку. В его землянке Кирюха уже сидел в шинели, застёгнутый, с револьвером в кобуре. Увидел меня, встал, не улыбнулся.

— Серёга. Мы с тобой в одной тройке, как Ржевский сказал?

— В одной.

— Хорошо. Тройка: Дорохов первый, ты второй, я третий. Я у тебя за спиной, ты у Дорохова на пятке. Идёшь ровно шаг в шаг. Если я тебе на плечо кладу руку — стой. Если я два раза — ложись.