Не та война 1 - Роман Тард

Фёдор Тихонович уже не спал. Он варил утренний чай. Буржуйка дышала ровно. Ковальчук за перегородкой похрапывал.

— Сергей Николаич. Походили?

— Походил.

— Лучше?

— Не знаю. Но тише.

— «Тише» — это, барин, хорошо. «Тише» к утру обычно приходит. Это я сам знаю, у меня со дня, как я во вторую ночь после первого моего убитого встал сам из землянки, прошло тридцать девять лет. Я тогда тоже тише к утру пришёл.

Он сказал это совершенно ровно, наливая мне чай, и я впервые сообразил, что Фёдор Тихонович, крестьянин шестьдесят восьмого года, в своё первое убийство русско-турецкую войну не пошёл, но где-то, на каком-то своем маленьком фронте, всё-таки убил первого человека, и у него тоже была вторая ночь. И вторая ночь у него была, очевидно, в девятьсот четвёртом или пятом в Маньчжурии, но, может быть, и раньше: я о Фёдоре Тихоновиче знал не всё.

— Фёдор Тихонович. Ты мне не говорил, что в японскую ты…

— Нет, барин. Я не говорил. Я вам, когда надо будет, расскажу. Сейчас не надо.

Я пил чай. Он не мешал мне.

Через полчаса, когда звон первых подъёмов пошёл по ходу сообщения, я встал. Надел свежий воротник, застегнул шинель, взял планшет. Сегодня был двадцать четвёртое октября. Сегодня было утро после. И утром после у меня, как и у всех здесь, была работа, и эта работа, я теперь точно знал, и есть единственное, что меня удерживает между двумя приступами плохой памяти.

К шести утра я был в ячейке с Бугровым. Мы с ним обходили весь «ус» и считали, что из сделанного за прошлые сутки теперь надо подправить: стенки, осыпавшиеся после вчерашнего артналёта; колена, где взрывной волной выбило мешки; первое колено, у которого на настиле было то самое пятно.

У пятна я постоял полсекунды.

Бугров, не поднимая головы, коротко сказал:

— Ваше благородие. Наши ребята его к вечеру засыплют. Не надо.

— Хорошо.

Мы двинулись дальше, и я позже понял, что это «не надо» от Бугрова было такое же ясное поминание, как крестное знамение от Фёдора ночью. Оно означало: мы видим, что ты помнишь. Мы уберём. Больше не смотри.

Солдат сегодня был жив. Лавриненко — нет.

Но тридцать семь других из взвода — были. И их «сегодня-живой» стоило того, чтобы у меня хватило сил обходить позиции и помечать карандашом участки, которые к ночи надо укрепить. Потому что вчерашний бой был не последним. Это я понимал с той же определённостью, с какой вчера вечером Ржевский сказал «семь раз вам ещё повезёт».

В одиннадцать я дошёл до ротной землянки. Ржевский вызвал меня сам, через Фёдора Тихоновича. Фишка, как всегда, лежала у его ног. На столе — свежий лист, на котором от руки красным карандашом уже была размечена новая карта позиции роты с поправками после вчерашнего.

— Мезенцев.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Сегодня ночью вы, Ковальчук и Дорохов отправитесь с разведкой охотников в нейтралку. Нужен один живой австриец. У нас после вчерашнего есть семь пленных, но они все нижние чины. Нам нужен унтер или офицер. Из их ближнего охранения.

Я посмотрел на него. На секунду у меня что-то внутри качнулось, и я сам не понял куда — в страх, в согласие, в недоумение.

— Когда, ваше высокоблагородие?

— В час ночи, двадцать пятого. Дорохов — старший группы. Ковальчук — ваш дублёр. Вы — один из троих, кто пойдёт в самый передний край.

— Почему я, ваше высокоблагородие?

Он смотрел мне в лицо долго. Без выражения.

— Потому что, Мезенцев, — медленно произнёс он, — у вас, как я вчера понял, есть три редких в нашем полку качества. Первое — вы умеете видеть геометрию ночью. Второе — вы умеете работать в упор. Третье — по наблюдениям Дорохова, вы можете идти по чужой земле, не подсвечивая себя. Это и есть состав охотника.

— Понял.

— Вопросов?

— Когда выходить?

— Возвращайтесь в землянку, спите. В двадцать два вечера — инструктаж у меня. В час ноль-ноль — выход. Возвращение — до шести утра.

— Слушаюсь.

— Мезенцев.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Это не наказание. Я вас не отправляю за вашу лопатку.

Я выдержал его взгляд.

— Я это понял, ваше высокоблагородие.

— Хорошо. Идите.

Я вышел. Фёдор Тихонович стоял шагах в трёх, дожидаясь.

— Фёдор Тихонович.

— Да, барин.

— Мы ночью уходим в нейтралку.

Он постоял. Перекрестился. Потом, как он умел делать все свои поминания, проговорил:

— Я вам ножик, Сергей Николаич, наточу к вечеру. На правом голенище будете носить. Не тот, что в сумке. Тот большой, мой. Он острее.

И мы пошли в землянку под серое, рабочее октябрьское небо. Где-то на дороге в тылу глухо загремели колёса: подвозили новый боеприпас. Где-то у полевой кухни тянулась очередь за обедом. Где-то в небе, далеко в стороне австрийских позиций, тонко, с посвистом, уходил к фронту аэроплан — первый в моей жизни, который я увидел в чужой эпохе, и по которому я сначала только скользнул взглядом, не успев удивиться.

Век был не мой, а день — мой. И у меня до часу ночи оставалось столько времени, сколько мне в нём позволят прожить те, кого я вчера в темноте рисовал карандашом в планшете: Кротов младший в лазарете, Лавриненко на койке у полковой церкви, молодой австриец, чью фамилию я никогда не узнаю, но чью шею я уже запомнил наперёд, в мышечной памяти чужого, моего и не моего тела, которое рука за рукой учится в этой новой жизни убивать.

До часу ночи — меньше полусуток.

Глава 11

Позиция 4-й роты. Ночь с 24 на 25 октября 1914 года.

В двадцать два вечера Ржевский собрал у себя в землянке троих: меня, Ковальчука, Дорохова. Плюс поручика Вяземского из штаба полка — его я видел впервые в жизни.

Вяземский был высокий, худой, лет двадцати семи, с аккуратно подстриженной светлой бородкой, в новой, не промокшей шинели с золотыми — не серыми — погонами и в белых замшевых перчатках, которые он снял только при входе в землянку и положил рядом, на снарядный ящик. От него едва уловимо пахло одеколоном. Глаза серые, со спокойным, чуть скучающим выражением, которое у гвардейцев московского круга обычно означает: «я наблюдаю, говорите, я пока не перебиваю».

Он смотрел на