Не та война 1 - Роман Тард

— Фёдор Тихонович. Я там убил второго, наверное?

— Нет, Сергей Николаич. Второго убил Дорохов. Унтера. Вы к офицеру говорили, офицер живой.

— Точно?

— Точно. Я у Дорохова спрошу на всякий, но я в блиндаже с вами был спиной у входа, видел. Два выстрела — его. Вы сказали «нихт шиссен». Я слышал.

— Хорошо.

Он налил мне ещё. Я сидел и пил, медленно, слушая, как за брезентом, снаружи, позиция просыпалась обычным утренним шумом. Часовой у блиндажа топнул сапогом, стряхивая сонный холод. Где-то звякнул котёл. В темноте, на юго-востоке, чуть прояснилось небо.

К шести утра я уже сидел в третьем блиндаже у Седых, отдавал ему короткий отчёт: проверил, какие сектора вчера работали, какие нет, как ракеты пошли по цели. Седых был бодр, пил чай вместе со мной, писал в своём дневнике. За эти двое суток мальчишка-бомбардир заметно изменился: он теперь разговаривал с младшим офицером как с рабочим коллегой. У меня в его глазах — я видел — появилось положение, которое в артиллерии называется «полезный пехотный».

От Седых я дошёл до ротной землянки. Ржевский уже ждал. У него в руках был тонкий бумажный пакет — копия допроса, только что доставленная от Вяземского.

— Обер-лейтенант Карл Майер, — он читал сухо. — Командир второй роты третьего батальона седьмого ландверного. Переброшен из Северной Тирольской горной стрелковой. Дал показания о составе полка, офицерских фамилиях, настроениях. Сказал одну фразу, которую я вам, Мезенцев, передам.

— Слушаю.

— Он спросил — «Der Russe mit dem deutschen Akzent, Student, wer ist er?» — «Русский с немецким акцентом, студент — кто это?» Вяземский ему не ответил. Вяземский доложил мне сразу. Полковник Добрынин хочет сам на вас посмотреть. Я еду с вами послезавтра к нему на доклад. Вяземский у Добрынина сейчас расспрашивает о вас уже сам, из своего интереса. Приготовьтесь, прапорщик, что в полковом штабе будут знать ваше имя, ваше произношение по-немецки и вашу лопатку.

— Ваше высокоблагородие, — я выдержал его взгляд. — Я это не искал.

— Я знаю, что не искали. Но вы теперь в этом есть. У меня, — он усмехнулся в первый раз за это утро, — к вам один личный вопрос. Савиньи вы правда читали?

— Правда, ваше высокоблагородие. Отдельные главы.

— Какие?

— О римском праве и германском юридическом обычае. В контексте истории средневекового права. У меня была тема, где это пересекалось.

— С Тевтонским орденом?

Он задал этот вопрос совершенно буднично. Не с нажимом. Не с подвохом. Просто так, как задают учёные люди друг другу, когда подозревают общий интерес.

Я на секунду не нашёлся.

— Откуда вы знаете, ваше высокоблагородие?

— Мезенцев, — он отложил бумажный пакет на стол и откинулся на стул. — Я третью неделю читаю ваши записки, ваш чертёж зигзага, ваши отсылки — и, если не считать вчерашнего Калужского гимназического унтера с лопатой, у вас во всём стоит одна и та же рифма: средневековая фортификация, крепостное дело, осадная логика. Вы в университете пять лет учились чему-то, что было не юриспруденция, а рядом. Историки тоже читают Савиньи. Медиевисты — ещё чаще. Я не требую ответа. Я вам просто говорю, что у меня есть догадка, и она у меня будет. Ваше дело — со мной и с Добрыниным — быть прапорщиком Бессарабского полка. А догадки мои — мои.

Он посмотрел на меня с той же ровной усталой внимательностью, какой мне уже было не привыкать.

— Ступайте, Мезенцев. Отдохните. Чаю попейте. Фёдор вас уложит. Послезавтра в восемь утра — к Добрынину со мной.

Я вышел. В коридоре возле полога у меня на секунду закружилась голова, и я, как уже было однажды, опёрся о столбик.

По дороге к землянке я думал ровно одну мысль.

В Тевтонском ордене в четырнадцатом веке, в эпоху наивысшего расцвета орденских Reisen — ежегодных зимних и летних походов братьев на Литву для захвата добычи, пленных и душ, — отдельные отряды охотников уходили в ночную темноту Жемайтии под руководством проводников из куршей или пруссов. Дата каждого такого рейда сохранялась в «Wegeberichte», дорожниках Ордена, — протоколах, в которых в тринадцатом — четырнадцатом веках мариенбургские писари отмечали каждую дорогу, каждый брод, каждый хутор, каждое количество домов и годных воинов в каждой литовской деревне. Эти дорожники были наиболее ранними систематическими разведданными в Северной Европе.

Мы сегодня сделали орденский рейд. Короткий. С одним живым языком. Из блиндажа, а не из хутора. С нашим собственным, галицийским, вариантом «проводника» — старшим унтером Дороховым, который за две недели прошёл глазами всю нейтралку, как тринадцатого века курш проходил приграничную землю между жемайтийскими пущами.

Разница между нами и Reisen была одна: в четырнадцатом веке обер-лейтенант Майер был бы отведён в Мариенбург, допрошен при комтуре, крещён, если язычник, и оставлен в доме в качестве заложника до выкупа. В двадцатом его отвезли в штаб полка в Бессарабском уютном кабинете полковника Добрынина, допросят под протокол и отправят на пересыльный пункт в тылу.

Разница — в протоколах. А по существу — дело одно. Один народ идёт к другому за знанием, которого у него нет, и берёт это знание через тело отдельно взятого обер-лейтенанта Майера. Хроники четырнадцатого века называли это «боевой работой» — strit-werk на нижненемецком. Хроники двадцатого века, я знал вперёд, назовут это «захват языка в рамках операции разведки».

В обоих случаях у языка есть мать, и его мать узнает о случившемся только через месяц или два. И это я теперь тоже понимал по-настоящему, после вчерашней долгой ночи у пятна на настиле.

В землянке Ковальчука была уже горячая каша. Ковальчук спал. Фёдор Тихонович ел свою порцию молча, у буржуйки. Я сел, он подвинул миску.

— Ваше благородие. Полковник ваш спрашивал.

— Знаю.

— Ничего страшного. Полковник Добрынин — старый, в годах, боевой. Он в турецкую был ещё прапорщиком под Плевной, у Скобелева. Вас не обидит.

— Откуда ты знаешь, Фёдор Тихонович?

— Я, Сергей Николаич, полковых людей знаю. Я у них в Одессе три недели при полку жил, пока вы на курсах были. Я слышал, что говорят про начальство. Добрынин — человек. Он за мелочь вас гноить не будет. А будет за мелочь — мы с вами сойдём тихо.

— Сойдём.