Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

в компании студентов общежития: они поднимались на крышу главного здания и пили пиво, глядя на правильные формы Большого газона и дальше – за изгибом Москвы-реки – на стадион Лужники, над которым в летнее небо били, танцуя, лучи прожекторов.

В июле просиживания в подсобке наконец сменились сеансами анализа в специальной комнате с зеркалом Гезелла. Нана, обвешанная легкими датчиками, садилась на стул, а Лиз устраивалась за ее спиной с планшетом. Во время разговора датчики считывали реакции организма и одновременно помогали камерам в углах комнаты записывать трехмерный образ модели. За ходом сеанса и работой суперкомпьютера, обрабатывающего многоканальный поток данных, Шампанский следил на промежуточной станции в соседней комнате.

Лиз Рид была хороша в своем деле. Это была рано постаревшая сорокалетняя женщина, отказывающаяся закрашивать седину и носить неудобную обувь. Вид ее излучал спокойное благодушие и одобрение. Она никогда никуда не спешила, но всегда приходила вовремя и сохраняла своеобразную невесомость, очень уместную в ее профессии. Она также не задавала виртретистам лишних вопросов.

Шампанский сразу дал Лиз понять, что хочет как можно дольше откладывать работу с травматическим опытом Наны. В картировании личности восходить следовало по спирали от счастливых воспоминаний детства и юности, тем дружбы и любви к более тяжелым, многоликим отношениям с родителями, к первому опыту насилия и лишь затем к событиям последних, свежих лет. Такой траекторией Шампанский намеревался избежать формирования жестких смыслов в психике Наны и превращения ее в обычный сборник рассказов к моменту финальной калибровки виртрета. Разбор пережитого с психологом неизбежно помог бы девушке разобраться в себе и прийти к единому знаменателю: этот эффект Шампанский намеревался свести к минимуму любой ценой.

В профессионализме Лиз он не сомневался, да и держать руку на пульсе тут ему было легко. Но в свободное время на рефлексию и рассказ о пережитом Нану мог сподвигнуть кто угодно. Поэтому Шампанский старался взять под контроль как можно больше досуга девушки, засорив ее мысли летучими и пустыми впечатлениями. Он возил ее за город и знакомил с друзьями, покупал ей билеты на рок-концерты и водил в кино на блокбастеры. Все люди, с которыми Нана встречалась по его умыслу, были предупреждены – не говорить с японкой о пережитом; и с самой Наны он под ложным предлогом тоже взял зарок. Но, несмотря на все усилия, лежа вечером в кровати, он невольно представлял, как она, засыпая, вспоминает унижения и боль, так и этак раскладывает калейдоскоп впечатлений, превращаясь во все более плотную смысловую структуру… и его душа холодела от страха.

К его счастью, Нана всю жизнь пренебрегала уборкой на чердаке. Какого бы ее воспоминания Лиз ни касалась на сеансах, оно был темным и неясным и давалось девушке с большим трудом. Нана мямлила и спотыкалась, противоречила себе, пытаясь распутать клубок образов и чувств. В минуты смятения у нее сильно дрожали руки. Лиз помогала ей ровно до тех пор, пока компьютер не считывал ключевые параметры, а затем сразу отступала, оставляя Нану на полпути к пониманию себя, и переключала ее внимание на что-то другое. По экрану промежуточной станции неслись строчки цифр и слов; кулеры оглушающе выли, охлаждая перегруженные сервера. Шампанский думал, что следует поднять Лиз гонорар.

В сентябре он начал запускать первые симуляции виртрета. На экране возникало неестественно кривляющееся лицо Наны (модель мимики пока была плохая), и Шампанский задавал ему пробные вопросы – например, о родителях. О них виртрет, подобно оригиналу, старался говорить только хорошее. Родители отдали Нану в лучшую школу, платили за уроки английского и всегда давали деньги на обновки. Им всегда было интересно, что думают ее друзья. Они запрещали ей общаться с мальчиками, потому что боялись за ее будущее. Они кричали и оставляли ее без ужина, когда она приносила домой четверки, потому что желали ей лучшего. Почему же, несмотря на горячую любовь, ей так трудно было попросить их о помощи, когда шантажисты начали требовать от нее немыслимые вещи, когда можно было еще сохранить хоть осколки, хоть крупицы чести? Противоречия растаскивали Нану по швам; она виновато улыбалась и шмыгала носом. По крайней мере, именно это видел Шампанский в протяжных паузах виртрета, представляя горящую софитами сцену Сеула. Откинувшись на стуле, он от радости хлопал в ладоши.

* * *

Беда грянула в ноябре.

До фестиваля оставалось полтора месяца, и Шампанский готовился к верификации. По протоколу, с самого начала работы все данные о Нане автоматом записывались на особый сервер, расположенный на территории факультета. Доступа к серверу у виртретистов не было. В случае подачи заявки на конкурс архив данных с печатью университета пересылался в судебную комиссию. На его основе судьи выносили суждение о подлинности и соответствии. В этом и состояла верификация.

Состоянием кода Шампанский был доволен: пробные разговоры с виртретом (даже на самые отвлеченные, никогда не обсуждавшиеся на сеансах темы) уже шли гладко и, несмотря на изменчивость оригинальной Наны, предсказывали ее реакции в солидном проценте случаев. Решительным шагом следовало наконец отправиться в свежие пласты психики Наны – последние годы, проведенные в рабстве. Путь в этот опыт, по мнению Лиз, должен был пролегать через размышление о друзьях – двух девушках, с которыми Нана делила страдания большую часть страшных лет и которых, рискуя жизнью, вытянула за собой на свободу вместе с другими. В разборе этой истории Шампанский готовился получить финальный аккорд: трепетный, исступленный порыв к борьбе, обнажающий скрытую силу и героизм японки. Качества, которые покорят неприступный Сеул.

Однако у судьбы были на этот счет другие планы. Нана особенно глубоко ненавидела Терезу. Пользуясь физической силой, та часто отбирала у нее еду и не стеснялась сваливать на нее лишние обязанности. С китаянкой Чанчунь контакт просто не сложился: та плохо говорила по-английски и испытывала скрытую, с дедовской кровью впитанную неприязнь к японскому народу. Отстраненность и даже враждебность Наны к сестрам по несчастью были необычайно стойкими. Под давлением Лиз сквозь мрачную озлобленность пробивались не ручейки любви и сострадания, а новые воспоминания об обидах и склоках. Героический порыв все никак не происходил, не было даже душевных колебаний, и с каждым часом машина училась видеть в Нане совсем не то, что нужно было Шампанскому.

Обессилев, виртретист пригласил Нану с Лиз в кабинет на прямой разговор.

– Я вот что не могу понять, – сказал он. – Ты так рисковала жизнью, помогая агентам обнаружить и вырвать бедных девочек из рук бандитов. Ты стольким спасла жизнь. Почему ты не хочешь говорить об этом?

Нана посмотрела на него