Злой целитель - Евгений Сергеевич Старухин

— У Аглаи? Лейкемия. Рак крови. Поражение костного мозга, который в результате вырабатывает неправильные кровяные тельца, которые в свою очередь поражают все органы. Это вообще не лечится?

— Как правило, люди с таким диагнозом на последней стадии живут не больше шести лет. У девочки именно она.

— Значит она даже не станет подростком?

— Боюсь, что нет. Если её не спасёт какое-нибудь чудо. Возможно это будет твоё чудо, если тебе удастся.

— Я хочу попытаться.

— Мы со своей стороны чем-то можем тебе помочь?

— Не знаю. Я в этом деле пока не очень разбираюсь.

— Тогда могу предложить только отдельный кабинет, чтобы тебе не приходилось контактировать со злыми родителями.

— Почему злыми?

— Потому что кто-то даёт напрасную надежду, этот кто-то жулик. Да много ли нужно человеку, чтобы разозлиться, когда его ребёнок умирает? Вариантов масса. Поэтому моё предложение — не показываться тебе родителям.

— Согласен, тем более, что изначально я и так не хотел становиться известным.

16.09.2025

Мы дошли до крохотного кабинета, в котором были стол, два стула, кушетка и металлический шкаф со стеклянными дверцами. Такая мебель, наверное, имеется в каждом врачебном кабинете. Словно никаких других вариантов в принципе не предполагается. Ну и заканчивала скромное убранство кабинета раковина, притаившаяся в углу рядом с входной дверью.

— Вот твой скромный кабинет. Ничего сверхъестественного, но есть всё необходимое. Тебе нужно что-нибудь? Или может кто-нибудь? Может медсестра, для ведения историй болезни?

— Не нужна ему медсестра, я за неё буду! — Внезапно выдала Агнесса Петровна.

— Ты? — Сильное удивление в голосе прямо повисло вопросом в воздухе.

— Я. Он о процессе лечения вообще ничего не знает и моя помощь ему на первоначальном этапе будет необходима. Ну и потом, я здесь тоже не совсем чужой человек и тоже хочу помогать детишкам в меру своих сил, хотя бы просто помогая ему.

— Что ж, пусть будет так. А ты всех сможешь вот так, как Аглаю?

— Не сразу. Мне нужно время на восстановление. Минут двадцать на то, чтобы хоть какие-то силы появились. А лучше тридцать.

— Хорошо, тогда начнём с самых маленьких. Начнём водить их к тебе через каждые полчаса. Будешь смотреть на них, разговаривать с ними. Амбулаторные карты детей вам будет приносить Маргарита.

— Риточка — это хорошо, — согласилась Агнесса Петровна с Ириной Викторовной, — она дурных вопросов задавать не будет.

— И ещё, юноша, я не хочу знать, вообще ничего о Вас, к моему огромному сожалению я уже знаю ваше имя, в идеале бы не знать даже его. И Аглая скорее всего его распространит среди других детей. И это уже достаточно плохо, но от этого мы уже никуда не денемся. А ведь чем меньше людей знает о Вас, тем лучше. Мы же будем называть Вас у себя ангел Дима. Очень уж метко окрестила Вас Аглая. И такой надежды, как дали нам Вы, здесь ещё не давал никто и никогда. Если вам что-то понадобится, не стесняйтесь — говорите. Постараемся сделать всё возможное.

— Спасибо большое, но я не уверен, что мне удастся спасти даже хоть одного ребёнка. Не говоря уже о всех.

— Пробуйте, Дима, пробуйте. Помогите, кому сможете. Поверьте, в жизни нет ничего важнее человеческой жизни. Вообще ничего. Любые ошибки можно исправить, обида, предательство, ревность, грубость, злость, всё это ерунда. Единственное, что невозможно исправить — это смерть. И я очень надеюсь, что вы сможете дать шанс этим детям встретиться с нею гораздо позже. Даже если вы спасёте только кого-нибудь одного — вы уже не зря здесь появились!

— Сколько всего сейчас детей в хосписе?

— На сегодняшний день у нас двести четырнадцать детей.

Я как услышал эту фразу, чуть прямо там и не упал. Даже если тратить на каждого ребёнка по среднему лечению, то это три лечения в час. Семьдесят два — в сутки, и всех я смогу пройти только через непрерывные трое суток работы. Кошмар! Но ведь одного заклинания мало. На Аглаю я спустил весь свой запас, а это девять заклинаний. И далеко не факт, что я её вылечил, скорее наоборот — совсем не факт, что вылечил. Скорее всего, просто снял симптомы. А ведь здесь у всех детей болезнь в тяжёлой форме и всем помочь я чисто физически просто не смогу. И как быть? А если у кого-то будет остра фаза болезни? Что тогда делать? Запускать направленное лечение? Но где взять на него ману?

Но ведь уровень заклинания должен повышаться с использованием, остаётся надеяться на это. Но опять же уходить отсюда, пока не посмотрю всех детей и не запущу хотя бы по одному среднему лечению на каждого — по крайней мере свинство. Ведь гарантии, что они доживут до моего следующего прихода — никакой. Я должен попытаться.

Агнесса Петровна напомнила мне перед приёмом надеть врачебную маску, хотя говорить с детьми так было тяжелее, но так меня точно не все будут знать. Может оно и к лучшему.

Дальше всё было как в тумане: я общался с детьми, старался это делать дружелюбно и непринуждённо, но с каждым новым пациентом меня словно затягивало в какой-то чёрный и беспросветный омут. В каждом, буквально в каждом ребёнке царила чернота. Я старался не запускать надолго диагностику — так как было всё равно бесполезно. Но я должен был узнать о каждом.

Я позвонил и предупредил маму, о том, что задержусь здесь на три дня. Мама оказалась в шоке, но я смог найти нужные слова, чтобы убедить её. И она даже обещала передать с водителем мне что-то вкусное. Но думать об этом не хотелось совершенно, глаза застилала ужасная чернота. Она давила, пугала, но сдаваться я просто не собирался. Спал я тоже урывками. ПО два с половиной часа — за это время почти целиком заполнялся мой запас маны. А детей ко мне водили как на конвейере. Мы даже пересмотрели порядок приёма и теперь самых маленьких ко мне приносили ночью. Они даже не просыпались во время приёма.

Итогом этого чудовищного марафона стало только общая слабость, третий уровень диагностики, благодаря которому теперь у меня требовалось не десять пунктов маны в секунду на заклинание, а восемь; и неожиданно четвёртый уровень в среднем лечении. Вот сейчас бы и продолжить, но я морально слишком устал, да и к Максу давно обещал заехать — мы с ним все эти