Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

рассказывала Хельге о своей сладострастной болезни и уговорила легко возбудимого супруга молчать тоже. Мы были осторожны, а мой темпераментный обычно любовник так непривычно робок и нежен, что регулярное единение тел ничуть не утомляло меня, напротив, в его огне я черпала силы. Мы были так бесконечно счастливы, что становилось страшно. И однажды ночью спокойствием за него пришлось поплатиться.

Ближе к утру ко мне пришла Гулльвейг, и на этот раз она была не одна. Я увидела её другой: молодая, высокая, сильная, она оказалась обладательницей спутанных тёмно-русых волос, в которых смешалась листва и сухие ветви, и удивительных бездонных очей, сиявших золотом полуденного солнца так ярко, что невозможно было рассмотреть самих глаз, а только две глубокие впадины и бесконечно льющийся золотой свет, которым я была ослеплена. Колдунья была пленительно красива, она притягивала, но в то же время отталкивала и внушала страх, как умели только великаны и те, в ком текла их кровь. Я с удивлением поняла, что Гулльвейг не всегда была уродливой гримтурсенкой: когда-то в её жилах билась смешанная кровь, и она была крепко сложена и хороша собой.

Были в моём видении ещё две великанши, но они сидели в полутени и только покачивались, словно погруженные в морок, медленно и зловеще — я не могла их разглядеть. Ведьма не говорила со мной, только жадно и алчуще смотрела в мои глаза, а я была бессильна отвести от неё взор и с ужасом понимала, что нахожусь в её безраздельной власти: я слабела, и колдовской блеск её неземных глаз порабощал меня, завораживал, подчинял чужой воле. Прежде стоявшая ко мне спиной и глядевшая из-за плеча, Гулльвейг медленно повернулась, и в её тонких руках я разглядела младенца.

Сердце моё обрушилось в ноги, потому что в первый миг мне показалось, что колдунья держит моего ребёнка, что она похитила его, отняла самое ценное! Но затем крошечное дитя повернуло головку и устремило на меня пронзительный взгляд удивительно взрослых глаз — холодных, колких, цепких. Они показались мне мучительно знакомыми. Гулльвейг поцеловала младенца в лоб, и я вдруг осознала, что это дитя — её. В своё время она тоже была матерью, подарившей жизнь по меньшей мере одному отпрыску. В последний раз пристально взглянув на меня, великанша разразилась громогласным хохотом. И, хотя я не слышала ни звука, я понимала это по её повадкам. В тот же миг порыв ледяного зимнего ветра сбил меня с ног, хлестнул тяжёлыми волосами по лицу, изрезал щёки острыми снежинками и мелкими осколками льда, сдавил невидимыми сильными пальцами горло так, что я не сумела вздохнуть…

Сдавленно простонав, я проснулась в своей постели. Солнечный свет едва только забрезжил на горизонте, смазывая краски мира воедино полупрозрачной серой дымкой. С трудом разняв веки, я окликнула Локи, но повелителя рядом не было. Отчего-то его отсутствие так взволновало меня, что я немедленно поднялась на ноги, беспокойно прошлась по пустым покоям, нервно запуская пальцы в начало волос, а затем накинула лежавшее неподалёку платье поверх ночного. Утро было зябким, камин почти догорел, и я дрожала всем телом то ли от холода, то ли от недавно пережитого кошмара, который я помнила слишком ясно. Одиночество и смятение были нестерпимы, и, поддавшись спонтанному порыву, я выбежала из покоев, как совсем не подобает госпоже. С минуту поколебавшись, растерянные стражники, приставленные к дверям, поклонились.

Я замерла в нерешительности, потому что сама не знала, чего хотела, кого искала. По неясной мне оплошности никого из служанок не было рядом, чертог был зловеще пустынен и тих. Должно быть, я отошла от сна слишком рано, и все вокруг дремали, ещё не приступив к повседневным обязанностям. Рассудив, что не хочу возвращаться в постель, всё ещё объятую жутким липким кошмаром, я направилась в зал купален в робкой надежде, что вода сумеет вселить ясность в мои мысли и бодрость в предательски разбитое тем утром тело. Однако едва я сделала несколько шагов к ступеням, как меня нагнал один из стражников, и я с досадой вспомнила, что мне запрещено ходить одной. Только этой беды ещё не хватало! Я была не в себе, и чужое общество только тяготило меня. К тому же, ни одного из новых воинов я не знала и в тот миг не желала знать.

— Я провожу госпожу, куда она пожелает, — вдруг послышался знакомый приятный голос, и по лестнице, лучезарно улыбаясь, поднялся Эйнар. Признаться, я была рада его видеть и ещё больше рада избавиться от настойчивой стражи. Я осторожно приблизилась к началу ступеней, и преданный слуга предусмотрительно подал мне руку. Приняв помощь, я неторопливо спускалась вниз. Я заметила украдкой, что Эйнар тем утром был как-то особенно хорош собой. Статный воин всегда был обладателем приятной наружности, глубоких небесно-голубых глаз, светлых волос, красиво выгоравших на солнце, и мягких правильных черт лица. Но теперь его открытый взор горел особенно вдохновенно, губы смущённо и ласково улыбались, лицо светилось радостью, точно произошло что-то очень хорошее и желанное. Я удивлённо взглянула на него.

— Ты хорошо выглядишь, Эйнар, — со сдержанной улыбкой заметила я, вновь опустив ресницы, — я рада, что ты окончательно поправился, и твои раны зажили.

— Благодарю, госпожа, Вы очень добры, — краем глаза я заметила, что улыбка стражника стала ещё шире, придавая обычно серьёзному лицу выражение беспечности, мальчишеского озорства. Он тайно любовался мной, и в тот миг я окончательно убедилась в правдивости своих мысленных подозрений, которыми ни с кем не делилась. Они льстили моему самолюбию, и, хотя так поступать было неправильно, это оказалось столь увлекательно и приятно, что я позволила себе ещё некоторое время насладиться его восхищением. Если быть до конца честной с собой, то я не испытывала недостатка в мужском внимании: Локи обожал меня и не скрывал этого. Однако любовь бога огня была совсем другой — самоуверенной и властной.

Как ни досадно мне было это признавать, но супруг действительно в первую очередь любил себя, а только потом меня, и никогда не сомневался в том, что кто-то способен устоять перед его обаянием. Чувство Эйнара было робким, несмелым, нерешительным, а потому очень трогательным. Оно было мне ново, незнакомо, и вместе с юношей я испытывала лёгкий волнительный трепет наивной первой любви, которого я была лишена решительностью и настойчивостью страстного аса с первых дней нашего знакомства. Отчего-то покраснев, я улыбнулась и снова мельком посмотрела на своего приятного спутника. Наши взгляды пересеклись, и сердце предательски пропустило удар — столько в его глазах было