Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Не помнишь или не хочешь помнить?

— Честно ничего не помню. — Я легко постучал пальцем по виску. — Амнезия. Врач говорит, частичная. Может, пройдёт через месяц-два.

Лиза долго на меня смотрела.

А я ждал и думал, она сейчас не поверит. Или начнёт проверять — задаст вопрос вроде «помнишь, как мы катались на дедушкиной даче». В прошлой жизни я бы проверил человека именно так.

Но она не проверила.

Она просто кивнула — медленно, как кивают, когда укладывают новую информацию в голову, не зная пока, что с ней делать.

— Хорошо, — сказала она. — Это даже логично.

— Что логично?

— Что у тебя теперь и памяти нет. Раньше у тебя были деньги, фамилия, наследство — а ума не было. Теперь ровно наоборот.

Она это произнесла без улыбки.

Я тоже не улыбнулся. Но внутри что-то отметил — у Лизы было то, чего у Арсения, судя по всему, никогда не водилось: правильная речь. Острая, тренированная, без щадящих интонаций. Так разговаривают либо в очень хороших семьях, либо в очень плохих компаниях. Я подозревал, что у Лизы был доступ и туда, и туда.

— Лиза.

— Да, Сеня.

— Расскажи мне всё.

— Что именно?

— Всё, с самого начала. Как меня зовут полностью, кто наши родители, что за особняк, что за долги, кто такие Шуйские. У меня в голове почему то пусто, совсем.

Она помолчала. Потом достала из сумки два небольших термоса и два пластиковых термо стаканчика видать заранее приготовила, для двоих, что меня тронуло. Налила в один кофе, в другой — что-то другое, по запаху похожее на бульон.

— Бульон — это тебе. Куриный. Мама велела варить.

— Мама?..

— Ага.

Она протянула мне стаканчик.

— Тебя мой дорогой братец, зовут Арсений Сергеевич Воронцов. Я твоя сестра Елизавета Сергеевна Воронцова. Маму зовут Анна Дмитриевна. Папу звали Сергей Андреевич — он умер в две тысячи семнадцатом, инсульт, сорок восемь лет. Мама с тех пор живёт в Угличе у тётки, в Москву не возвращается, потому что не может. Это если коротко.

— А если длинно?

— А если длинно — мы из рода Воронцовых. Один из старых родов. Не самый сильный, но один из старых. — Она сделала глоток кофе. — Воронцовы — это «земля». Это конкретный термин, потом объясню, если правда не помнишь. Ты ведь не помнишь?

— Да, ничего помню.

— Ладно. Папа был последним сильным в семье. После него — мама, я и ты. Мама умеет много, но больше ничего не хочет. Я умею мало, но очень хочу. Ты не умел почти ничего и не хотел ничего кроме как жить красиво.

— И как, получалось красиво жить?

— Получалось, — она усмехнулась невесело, — пока деньги были.

Я молча пил бульон. Бульон был хороший — в меру солёный, наваристый с лаврушкой и лучком. Я не помнил, любил ли я раньше бульон.

— А кто такие Шуйские?

Лиза напряглась.

Я это увидел. Не услышал, а увидел. По плечам. Плечи у неё поднялись на полсантиметра и не опустились обратно.

— Шуйские — это другой род. Сильнее нашего. Намного. — Она поставила стаканчик. — Они старые враги, ещё с папиных времён. Папа им, как я полагаю, перешёл дорогу. Подробностей точных не знаю — мне было тринадцать и при мне эти разговоры не вели. Но с тех пор Шуйские за нами… так скажем "приглядывают".

— Приглядывают?

— Если коротко — каждый раз, когда у нас что-то идёт не так, рядом оказывается Шуйский. И это совпадение, надеюсь.

Лиза сказала «надеюсь» так, что стало ясно: совпадений в жизни Воронцовых давно не бывает.

— И как ты с ними рядом оказался, — продолжала она, — я узнала, только когда тебя сбили. Точнее, не сбили — ты сам в дерево въехал. Был пьяный. Вышел из казино «Альбатрос» в три ночи, сел за руль, через сто метров — дерево.

— Я в коме был четыре месяца.

— Угу.

— Из-за дерева?

— Из-за дерева. И ещё кое из-за чего, наверное. — Лиза посмотрела в окно. — Когда тебя привезли, у тебя в крови был не только алкоголь. Был ещё какой-то «препарат группы Б». Это в выписке так написано — «препарат группы Б». Врачи объяснили: вещество, которое в обычной аптеке не купить, но которое в определённых кругах знают.

— В каких определённых?

— В магических.

Я отставил стаканчик.

В комнате было тихо, было слышно лишь то что где-то за стеной кто-то кашлял.

— Лиза.

— Что.

— Ты сейчас сказала «магических».

— Сказала.

— И…?

Она посмотрела на меня внимательно. Очень внимательно. Как будто что-то проверяла.

Потом протянула руку — открытой ладонью вверх.

И на ладони у неё, прямо у меня на глазах, проступил рисунок. Тонкий, голубоватый, как иней. Сначала круг, потом внутри круга — что-то вроде звезды, потом по краю — мелкие значки, которых я не знал.

Рисунок проступил, подержался секунд пять и растаял.

Лиза опустила руку.

Я, как понял уже позже, испугано попятился назад вжавшись в спинку кровати и вытаращил глаза.

— Это родовой знак Воронцовых. — Она говорила тихо. — Я почти ничего не умею, Сеня. На уровне «школьница средних способностей». Но знак родовой умею показать. Это все Воронцовы умеют. С четырнадцати лет.

Я молчал.

— Покажешь свой? — спросила она.

Я посмотрел на свою ладонь. Большая, мужская, с короткими ногтями и шрамом у основания большого пальца. Чужая.

Я представил круг. Потом звезду внутри. Потом значки.

Ничего не произошло.

Ладонь как ладонь.

— Не получается, — сказал я.

Лиза кивнула.

— А я уж подумала после такого потрясения что то изменится.

— В смысле?

— Ты никогда не умел, Сеня. — Она смотрела на меня без жалости и без насмешки, просто смотрела. — Ты единственный Воронцов за двести лет, у которого нет дара. Совсем.