Парторг 3 - Михаил Шерр

быстро поднял голову и увидел их: ровный строгий строй самолетов, безжалостный и одновременно прекрасный своей мощью. Авиация была моей настоящей детской любовью, связанной с заветной мечтой обязательно стать военным летчиком.

И вдруг откуда-то сверху послышался нарастающий гул, тяжелый, давящий на уши, и страшно угрожающий. а следом пронзительный свист падающих бомб. Самолеты камнем стали стремительно падать на землю, от них отделились многочисленные черные точки, и я совершенно отчетливо увидел зловещие черные кресты на серебристых крыльях. Потом был оглушительный грохот, страшные душераздирающие крики, и я, наверное, в панике куда-то побежал.

Очнулся я уже под каким-то полуразрушенным забором, и всё дальнейшее происходящее помнил только какими-то обрывками, отдельными кусками. Сначала помнил, как бесцельно бродил по полуразрушенным улицам города, совершенно не понимая, что сейчас день или уже ночь: густой дым страшных пожаров, охвативших весь город, полностью закрывал небо.

Потом помню, как брел среди толп минчан, отчаянно пытавшихся уйти из горящего, погибающего на глазах города. Вот в памяти внезапно всплыло, как мы в панике разбегались с разбомбленного шоссе, отчаянно пытаясь спастись от немецких самолетов, хладнокровно расстреливающих беззащитных беженцев. Вот именно тогда я первый раз в жизни и почувствовал специфический запах своей приближающейся смерти.

На третий или даже четвертый день я оказался внезапно совсем один в каком-то небольшом лесочке. Но мне невероятно повезло выйти на пыльную разбитую дорогу, по которой нестройно шла длинная колонна отступающих красноармейцев.

Грязные, небритые, осунувшиеся от усталости, одни со странным лихорадочным блеском в глазах, другие с совершенно потухшими взорами, они молча упорно шли вперед, почти не разговаривая между собой. Только тяжелые сапоги и ботинки с обмотками монотонно шаркали по пыльной дороге, да изредка кто-то начинал надрывно кашлять, долго, мучительно и пугающе.

Я просто молча пристроился сзади колонны. Никто меня не прогнал тогда. Старшина, небритый широкоплечий детина с грязной перевязанной рукой, только мельком глянул на меня и устало буркнул:

— Иди уж, коли идешь за нами. Только не мешайся под ногами взрослых бойцов.

Несколько раз вместе со всеми я опять убегал с открытой дороги в придорожные кусты, чтобы немецкие летчики не обнаружили нашу отступающую колонну. Вечером того дня, когда колонна остановилась на привал в очередном густом лесу, ко мне внезапно кто-то решительно подошел и сказал сквозь стиснутые зубы:

— Эй, ты, пацан, немедленно пошли со мной.

Двое суровых красноармейцев с винтовками наперевес молча отвели меня к большому старому пню, вокруг которого сидело несколько усталых командиров. Один из них внимательно оглядел меня с ног до головы и обрывисто, даже грубо бросил:

— Документы есть? Давай быстро!

Документы, вернее один-единственный документ, у меня действительно был: свидетельство о семилетнем образовании, выданное буквально за неделю до начала войны. Его, аккуратно завернутое вместе с картонкой в газету, я бережно хранил в нагрудном кармане своей рубашки.

— Смотрите-ка, товарищ майор, у него даже документ имеется настоящий. Только вот что-то для своих семнадцати лет ты больно хлипковат, малец, — в хриплом голосе командира, подозрительно разглядывающего мое свидетельство, явственно прозвучало что-то нехорошее, угрожающее.

Другой командир молча забрал у него из рук моё затертое свидетельство, внимательно бросил на него долгий взгляд и спокойно протянул его обратно мне.

— Глупости не говорите, капитан. Вы его еще в немецкие парашютисты-диверсантов запишите. Я эту школу, товарищ майор, лично знаю, проверял её как раз в последний день перед собственным призывом. Детдомовский он, других учеников там практически не было.

— Я, товарищ полковой комиссар, глупости никакие не говорю, у меня такая должность особая, — с явной обидой в усталом голосе ответил первый командир.

В этот же вечер я неожиданно стал полноправным бойцом Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В штабе меня оформили как добровольно вступившим в ряды доблестной РККА, поставили на довольствие, выдали какое-то потрепанное безобразие, которое все равно было лучше моей в хлам истрепанной гражданской одежды и направили служить в роту, к колонне которой я прибился.

Небритый старшина оказался старшиной моей роты, и по совместительству моим ангелом-хранителем, только благодаря которому я не сгинул в первые недели своей службы. Он кстати подогнал мне настоящие сапоги, а не ботинки с обмотками. У меня оказалась самая маленькая нога во всем полку, и единственная пара сапог такого размера как ждала меня. Эти сапоги были предметом зависти той части полка, которая ходила в обмотках.

Полк, к которому я случайно прибился, оказался везучим, и, потеряв под Минском всего половину своего состава, он счастливо избежал многочисленных окружений и с тяжелыми оборонительными боями отступал до самой Москвы.

Это было действительно страшное время. Не потому, что постоянно приходилось голодать или мерзнуть — это еще можно было как-то вытерпеть. Страшно было совсем другое, постоянно видеть искаженные лица взрослых опытных мужчин, которые совершенно не понимали, что происходит и почему они непрерывно отступают. День за днем. Неделю за неделей. Месяц за тяжелым месяцем. Всё долгое лето и большую часть осени сорок первого года.

Под Москвой всё кардинально изменилось. Там мы наконец-то остановились и впервые за долгое время не отступили дальше. Я хорошо помнил суровое лицо нащего старшины, который принял командование нашей поредевшей ротой после гибели последнего командира взвода.

— Значит, так, бойцы, всё, — твердо сказал старшина, когда мы, казалось, просто чудом отбили очередную яростную атаку немцев, — окончательно кончилось наше отступление. Теперь или мы их всех, или они нас. Третьего не дано.

Я тогда не понял до конца этих его простых слов. И по-настоящему понимание пришло только на следующий день, когда немцы снова пошли в очередную массированную атаку, и старшина с отчаянным криком «За Родину! За Сталина!» внезапно поднял в дерзкую контратаку то немногое, что еще осталось от нашей роты. Я бежал рядом с ним.

Тогда я впервые совершенно точно убил живого человека. До этого момента мне уже много раз приходилось отчаянно стрелять в наступающих немцев, просто стрелять вместе со всеми остальными бойцами, и кто-то из наступающих падал там, впереди. А здесь предельно четко видел, как длинная очередь, выпущенная мною из трофейного немецкого автомата, буквально вспорола толстую шинель врага, бежавшего прямо мне навстречу.

Потом упал и я сам, неожиданно получив острым осколком гранаты по ноге. Не очень сильно, но довольно больно. Санинструктор, молоденькая субтильная девчонка, ненамного старше меня самого, быстро перевязала рану прямо на холодном снегу, яростно матерясь сквозь стиснутые зубы.

— Живой обязательно будешь, боец, — уверенно сказала она тогда. — Обыкновенная царапина, не переживай.

Санинструктора звали Маша. Маша Смирнова. Она была родом из Рязани, до войны училась на учительницу начальных классов, когда внезапно