Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

— Разбирать придется подчистую, — едва слышно прошелестел он. — До последней клепки. Искать слабину. Затем собирать заново.

— Займемся этим с первыми петухами, — кивнул я.

— Исключительно после того, как пациент перестанет держаться на одном ослином упрямстве, — бесцеремонно встрял Беверлей, сердито сверкая глазами. — Головой шевелить вам, Иван Петрович, весьма полезно. А вот руководить с больничной койки я категорически запрещаю.

Впервые за весь вечер лицо Кулибина осветилось слабой тенью его былой фирменной сварливости.

— Думать… это почитай половина дела, — пробормотал он.

— Вот и размышляйте, — парировал я, отступая от постели. — Тем временем я наворочу на дворе таких чудес, что вам от ужаса придется экстренно выздоравливать.

В ответ раздался хриплый звук — нечто среднее между смешком и очередным приступом кашля.

— Наломаете… — выдохнул старик. — Как пить дать… наломаете дров.

Сквозь черную сетку вуали великая княжна неотрывно следила за возвращением мастера. Для людей подобной закваски это единственно действенная терапия.

Задержавшись в дверях, я бросил последний взгляд на койку. Изможденное лицо, стянутая грудь, рука в лубке. Зато глаза лихорадочно цеплялись за невидимые чертежи. Ничего, старик, я тебя еще обниму, нечего показывать тебе свое настоящее отношение.

Для первого вечера — колоссальный прорыв, лучшее обезболивающее для любого настоящего мастера.

На следующий день завод пробуждался с тяжелым, вязким скрипом. Тишина стала бы благом по сравнению с этой напряженной возней. Люди вроде бы явились на рабочие места, перешептывались, бросали настороженные взгляды, физически присутствуя во дворе, душой оставаясь далеко за воротами. Шумело железо под навесами, тянуло гарью из литейной, правда привычная производственная симфония рассыпалась на фальшь.

Екатерина распорядилась выйти к людям спозаранку. Она вчера приказала собрать всех, нужно было ей это зачем-то. Я намеренно не уточнял причину, хотя самому было интересно. Стоило нам появиться на крыльце, двор начал погружаться в вязкую тишину. Никакого сходства с армейским плацем после рявканья унтера. Народ замолкал по цепочке.

Долгих речей великая княжна избежала. Рабочий люд от словесных кружев лишь впадает в тоску.

— Работа продолжается, — заявила она. — Завод работает, строительство идет своим чередом. Желающие трудиться остаются на местах. Напуганные вольны уйти прямо сейчас.

О как. Решила сразу по живому резать.

По толпе прошел осторожный шепоток:

— Слыхал? Обошлось.

— Стало быть, снова руки в сажу макать.

Какой-то хмурый мужик с тяжелым взглядом продолжал истово креститься на изувеченный остов машины.

Сцену прервало появление Кулибина.

Сначала из-за угла выкатилась причудливое нечто, напоминающее инвалидную коляску, а затем проявился сам седок. Низкое колесное кресло с высокой спинкой могло похвастаться хитрой подпоркой для травмированной руки, вынесенной подножкой и мощной поперечной растяжкой, защищающей конструкцию от перекоса на колдобинах. Сколочено грубовато, из подвернувшихся под руку досок. Однако идеальная развесовка и пропорции выдавали блестящую инженерную мысль, затмевающую топорное исполнение.

Закутанный в плед старик казался безнадежно осунувшимся. Бессонная ночь оставила глубокие тени на лице. Зато взгляд разительно переменился. Вчерашняя обреченность исчезла.

Кресло сопровождали двое. Крепкий парень лет двадцати с небольшим обладал проницательным взором. Рядом шел плотненький мужик постарше, с прищуром и упрямой линией рта.

Перехватив мой изучающий взгляд, старик сипло кашлянул:

— Прошу любить и жаловать, Григорий Пантелеич. Мирон Черепанов с дядькой своим, Алексеем. Прибыли с Выйского завода.

У меня аж дыхание перехватило.

Ах ты ж старый лис! Как-то вскользь я обмолвился о феноменальной уральской породе технарей Черепановых, способных со временем перевернуть промышленность. Бросил фразу и благополучно выкинул из головы в суете. Зато Иван Петрович не забыл. Списался, вытянул в Тверь, выбил место. Ефим отрядил сына в компании надежной родни прямиком под крыло знаменитого изобретателя.

Так в тверской грязи материализовался будущий создатель первого русского паровоза — пока еще просто сообразительный парень с мозолистыми руками. История в очередной раз взломала дверь с ноги, ворвавшись в наше суровое настоящее прямиком через груду искореженного железа.

— Ваша работа? — я медленно обошел коляску, опираясь на трость.

Парень ответил после почтительной паузы, коротко стрельнув глазами в сторону Кулибина:

— Задумка всецело Ивана Петровича. Мы с дядькой чисто по дереву сработали.

Отличный ответ. Без бахвальства, строго по делу. Наш человек.

Постучав набалдашником трости по боковой стойке, я оценил геометрию самоделки.

— Толковая вещь. Однако подножка просится пошире, да и колесную базу стоит раздвинуть. Иначе при переезде через порог конструкция клюнет носом.

Мирон подался вперед, загораясь:

— Истинно так! Времени в обрез было, спешили.

— Времени у нас у всех кот наплакал, — проворчал Кулибин. — Валяться колодой в постели я категорически отказываюсь.

До сего момента Екатерина хранила молчание, внимательно изучая пациента.

— Я смотрю, Иван Петрович, без самобеглых колясок ваше существование теряет всякий смысл, — процедила она.

Атмосфера во дворе мгновенно разрядилась. Народ прыснул нервной радостью. Мужики прятали усмешки в бороды, кто-то тактично раскашлялся, позади меня подозрительно хрюкнула Аннушка. Кулибин воззрился на великую княжну с абсолютно детским изумлением застуканного на месте преступления шкодника, разом растеряв весь свой авторитет.

— Ваше высочество, — просипел изобретатель, — при отказе ног приходится изобретать колеса.

— Продолжайте в том же духе, — парировала она. — Главное, избавьте доктора от необходимости проектировать вам удобный гроб.

Стоявший поодаль Беверлей скорчил физиономию великомученика и возвел очи горе.

— Мои предписания стремительно теряют всякую ценность, — констатировал Фома Фомич.

Ну что ж, настало время брать управление в свои руки. Взобравшись на крепкий ящик, я повысил голос, перекрывая шум:

— Внимание! Прежний балаган окончен. Покатушки на русское «авось» отменяются категорически. Впредь испытываем каждый узел на месте до полного изнеможения металла. Во время испытаний командир один — механик-водитель. Будь на пассажирском сиденье хоть губернатор, хоть сам архиерей. Дилетантам к рычагам не прикасаться. Заметил дефект и промолчал — приравниваешься к предателю, ломающему казенное имущество кувалдой.

Чумазый подмастерье звонко выкрикнул из задних рядов:

— А ежели сама высокая особа прикажет гнать?

Я набирал в грудь воздух для ответа, но Екатерина опередила:

— В таком случае высокая особа замолчит и будет выполнять команды кучера.

Фраза пришлась всем по душе. Отношение толпы к княжне переломилось в ту же секунду.

Процессия переместилась под навес к искореженному прототипу. Кресло с Кулибиным подкатили предельно бережно, оберегая грудь от малейшей тряски. Сохранять вертикальное положение давалось старику ценой колоссальных усилий. Короткие рваные вдохи, долгие паузы после каждой фразы, намертво зажмуренные веки при накатах боли. Беверлей сверлил нашу компанию взглядом, явно прикидывая, где раздобыть дрын поувесистее. Спасал только тот очевидный факт, что целебный эффект от инженерных споров слишком хорошо действовал на старика.

К вечеру Кулибин уже еле сдерживал себя, чтобы не вскочить с кресла и самому руками поработать. Вот