Раздолбай - Денис Пронин

послезавтра. До стойки сходил, с пакетом и конвертом вернулся, сказал, что в пакете вещи Михаила, а в конверте мелочёвка из карманов, ключи, бумажник, прочая хрень… И предложил до дома подвезти. Я воспользовался предложением, попросив по дороге у магазина со спиртным тормознуть.

Доехали быстро, минут за двадцать. Я по дороге литровую бутылку «Столичной» приобрёл, старик к дому меня сопроводил, ключом из конверта дверь открыл, свет зажёг, мне ключ отдал и уехал, напомнив, что завтра ждёт звонка. А я остался один. В пустом доме. Постоял, осматриваясь и принюхиваясь. Гостиная-кухня, пара дверей и лестница на второй этаж. Прошёл на кухню, свет включил, взял с полки застеклённой стаканы и в холодильнике бутылку воды. Вернулся, свет Жаном зажженный погасил, на диван уселся и пробку водочную открутил. В два по сотке налил, себе треть стакана. И сидел в тишине, пил, пока бутылка не опустела.

Проснулся в десять утра местного времени. В глазах сухость и кожу на лице щипало и стянуло её, словно перед сном лицо бурой намазал. Никаких постэффектов от выпитого не наблюдалось. Ком пустоты щемящей уплотнился, превратившись в комок с кулак, угнездился за грудиной и тянул, тянул… Ощущение было странное. Так, наверное, корабли себя чувствовать должны, когда стоишь у пристани, кормовые, носовые, всё размеренно, вдруг — чпок! Один из швартовых рвётся, и нос медленно относит от причала. А команда, вместо криков и суеты, стоит и приговаривает «Царствие небесное!» Путано и непонятно, да? А сами подумайте, помимо воспитания и каких-либо норм человек опутан массой связей, которые постоянно влияют на его жизнь, вмешиваются, направляют, удерживают от одних поступков и заставляют совершать другие. Я нормальных людей имею в виду. Вот один из двух основных таких «швартовых» только что лопнул, исчез. «Каждая связь ограничивает одну степень свободы». Не появилось желания уйти в террористы или насиловать маленьких мальчиков, нет. Просто из удерживающего на Земле остались только отец с его женой, которая за двадцать лет прошедших с их свадьбы стала второй мамой.

Ладно, хватит соплей. Пора делать что-то. Для начала займёмся собой. После недолгих поисков нашлась ванная комната, точнее, санузел небольшой с душевой кабинкой. Постоял под струями воды минут пять, зубы почистил. Вытерся, одел «вчерашнее», пошёл на кухню. После недолгих разбирательств с кухонными агрегатами обзавёлся чашкой кофе с молоком. Прихлёбывая, набрал со своего сотового, благо он самостоятельно нашёл сеть и подключился к ней, телефон адвоката. Тот бодрым голосом сообщил, что сейчас приедет. Реактивный мужик.

Такое впечатление, что Жан моего звонка ждал в готовности номер один, сидя за рулём заведённого авто. Десяти минут не прошло, как раздался звонок в дверь. Открыл. Другой костюм и в руках не папка, а объёмистый портфель.

— Бонжур!

— Бонжур! Камон сава?

— Сава бьен. Жан, это почти весь мой французский, давайте на язык родных осин перейдём или по-английски побеседуем, а лучше найдём переводчика, только неболтливого, которому вы доверяете. Расходы я оплачу.

— Хорошо, мне нужно позвонить.

Жан набрал номер, потрещал на французском минуты три без перерыва, выслушал ответ и сложил свой телефон-«раскладушку».

— Надо подождать сорок минут или чуть больше. Мальчик сейчас немножко занят с невестой, скоро приедет.

— Кофе?

— Кофе, да, можно.

Я, увы, не могу в полной мере передать его прикольный, как бы мяукающий акцент, манеру говорить и забавные расстановки ударения в самых неожиданных местах. Если в слове было больше двух слогов, количества ударений становилось произвольным. Несмотря на боль потери, улыбка нет-нет, да растягивала мои губы.

Пока я готовил нам кофе, и пока мы его пили в ожидании «гарсона» со знанием иностранных языков, Жан как смог разъяснил мне свои отношения с мамой и Михаилом. У него был младший брат, Тьери, ныне покойный, физик-теоретик, как и Михаил. Познакомился он с Михаилом лет тридцать пять назад в Париже, куда в связи с перестройкой Михаила, тогда ещё не женатого на матери, выпустили на какую-то конференцию. Темы докладов у них обоих соприкасались, но не конкурировали, интересы и увлечения оказались близкими, в общем, «встретились два одиночества». Переписывались, пересекались на конгрессах и прочих научных сборищах, переписывались. Знакомство переросло в приятельство и впоследствии в дружбу. Оба занятия свои продолжали, в соавторстве опубликовали несколько работ. Тьери был женат, в девяностом году родился сын. У тёщи были русские корни, чем она гордилась, и знание русского языка, которое она шлифовала на радиопередачах из СССР и чтении всего, что попадалось из печатных изданий. И умело привила тягу к знанию русского языка сперва внуку, а потом и зятю, и брату его. В итоге ребёнок плотно прописался на факультете филологии, адвокат с не лучшим, но всё-таки знанием русского языка стал весьма востребован в среде моих бывших соотечественников, а Тьери с Михаилом к общению на французском, немецком и английском добавили дни русского.

Баммм! А вот и мальчик приехал. Открыл и замер. Мальчиком «это» назвать было нельзя. Здоровенная шайба под два метра ростом и далеко за сто килограмм весом, с «модной небритостью», выглядящей проигрышем бритвенных изделий в схватке с плотной и жёсткой на вид щетиной. Джинсовые шорты и расстёгнутая рубашка, несмотря на минус десять и мелкий снег. Обувь только диссонировала, не сандалии и не шлёпанцы на ногах, а ярко-жёлтые меховые сапоги. Я слегка прихуел, замерев на пороге, а «это», произнося «я Айвен, приехал по вызову дяди, я зайду, а то прохладно» аккуратно оттеснил меня с прохода, зашёл и прикрыл дверь. Мама у него анаболики принимала во время беременности, что ли? Мальчик, бля, гарсон… Дитя Монреальщины…

Айвен пообнимался с дядюшкой, протянул руку мне. Пожав это мозолистое, я даже теряюсь в эпитетах, чугунёвое изделие, предложил кофе и присесть, только поосторожнее. Услышав «Да» и протестующее поскрипывание дивана, пошёл на кухню.

Пока возился с окофеиванием гостей, Жан опорожнил портфель на стол. Бумаги, конверты, книги типа конторских… Отхлебнув по глотку, отставили чашки, приступили. Для начала Жан переписал мои паспортные данные в книгу какую-то и указал, где подписать. После росчерка он официальным тоном (Айвен переводил) заявил, что оглашает завещания мамы и Михаила. Я объявлен, согласно их воле, их единственным наследником, могу проживать в доме, передвигаться на машине. Пользоваться их счётом в банке и распоряжаться имуществом могу ограниченно — деньги со счёта могут идти только на оплату налога на наследование, выплат по кредиту за дом, ежемесячные коммунальные платежи и оплату адвоката и расходов на погребение. Банк уведомлён, все суммы, кроме расходов на похороны, будут переводиться