Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

На следующий день сенаторы явились на переговоры без королевича. О’Коннор, ходивший к нему, сообщил мне, что у Владислава воспалилась нога, и он плохо себя чувствует, иногда погружаясь в забытье. Поляки, убедившись, что лекарь – иноземец, разрешили ему осмотреть высокородного пациента и оставить для него снадобья. Давали они их королевичу или нет – неизвестно, но мой лейб-медик собирался навестить его сегодня же вечером. На сей раз был мой черед удивлять противника. Едва мы уселись на свои места, как я сделал знак, и шестеро податней в черных, расшитых серебром кафтанах сквозь расступившуюся толпу охраны внесли гроб с телом Ходкевича. Сразу после сражения, едва его опознали, я приказал принять меры к сохранению тела. Пьер сразу заявил, что средств для бальзамирования у него при себе нет, поэтому останки прославленного полководца просто залили медом. Едва сенаторы поняли, что именно им принесли, они тут же поднялись со своих мест и обступили со всех сторон гроб.

– Какой выкуп вы хотите? – хрипло спросил Гонсевский.

– Ян Кароль Ходкевич был храбрым воином и достойным противником, – покачал я в ответ головой, – я хочу лишь, чтобы его тело было предано земле, со всеми причитающимися почестями.

– Весьма достойные намерения, – покивал епископ Новодворский, – я сам отслужу заупокойную мессу по пану гетману.

– Тогда мы можем быть спокойными за его душу.

– Ваше королевское высочество, – начал епископ, видимо, приободренный моими словами, – под Можайском, очевидно, пало много храбрых воинов, чьи души также нуждаются в напутствии служителя истинной церкви. Нельзя ли организовать их отпевание по обряду Римско-католической церкви?

– Нет ничего проще, ваше преосвященство: как только мы закончим переговоры, вы сразу же сможете вернуться к исправлению обязанностей пастыря. Обещаю, что вам не будут чинить препятствий.

– Да, это очень похвально, но когда мы их закончим?

– Все в ваших руках, святой отец. Я свои условия вам назвал. Вы производите впечатление неглупого человека, а потому не можете не понимать, что они очень умеренны. Видит бог, я не желаю продолжения этой войны и хотел бы ее как можно скорее прекратить.

– Но мы не обсудили множество важных вопросов, – возразил внимательно прислушивавшийся к нашим словам Сапега.

– Какие именно?

– Э… вопрос принадлежности титула московского царя.

– Не вижу, что тут можно обсуждать. Есть только один законный царь и это я.

– Но королевич Владислав…

– Лежит при смерти, – перебил я его. – Этот титул оказался неподъемной ношей для юного принца. Неужели вы хотите смерти вашего королевича?

– Нет, но…

– Тогда что мы обсуждаем?

– Но мы не можем отказаться от титула за Владислава.

– Ну и не отказывайтесь. Так и напишите на его могиле: «Здесь лежит несостоявшийся русский царь, умерший из-за упрямства своих сенаторов».

– Вы невозможны, ваше высочество…

– Правильно говорить: «Ваше величество», – перебил я канцлера.

– Мы не признаем вас царем!

– Послушайте, ясновельможный пан канцлер, ваш королевич привел сюда двадцать тысяч войска. Половина из них погибла или попала в плен, а другая разбежалась. Не далее как вчера вечером, я получил известия, что Прозоровский рассеял отряды, блокирующие Смоленск, а Валуев окружил и посек больше тысячи беглецов из-под Можайска. Ваше упрямство лишь увеличивает число жертв этой никому не нужной войны. Заметьте – ваших жертв. Вы можете признавать меня царем, можете не признавать. Суть от этого не меняется. Именно я являюсь единственным законным русским монархом, и вы ничего не можете с этим сделать. Если вы не желаете вести переговоры, что же, ничего не поделаешь – будем воевать. Можем начать прямо завтра.

– Но мы послы!

– Да ладно!.. И где же, позвольте спросить, ваши верительные грамоты? Почему вы пришли вместе с армией вторжения? Ей-богу, я не вижу ни малейших оснований полагать, что на ваши милости распространяется дипломатическая неприкосновенность. Пока идут переговоры, вас, разумеется не тронут. В случае заключения мира – тоже. А просто так – уж не обессудьте.

Господа сенаторы оказались в крайне неудобном положении. Дело в том, что пока они столпились у гроба покойного гетмана, мне принесли кресло, в которое я уселся. Они же продолжали стоять у гроба, а вернуться на свои места им было неудобно. Я же и не думал приглашать их сесть, откровенно забавляясь их неудобством.

– У нас есть грамоты, удостоверяющие наши полномочия, – попробовал возразить Сапега.

– Вот как, и кому же они адресованы?

– Вам, ваше королевское высочество.

– Кому-кому?

– Великому герцогу Мекленбурга.

– Вот и поезжайте с ними в Мекленбург. Право же, не понимаю, что вы делаете с этими документами на Среднерусской возвышенности.

– Где? – выпучил глаза канцлер.

– Посреди русского царства, – чертыхнувшись про себя, пояснил я.

– Мы не знаем никакого русского царства! – окрысился глава польского посольства. – Есть Великое княжество Русское, входящее в состав нашего государства, и есть варварское Московское царство, которое вы вероломно захватили.

– Вот, значит, как вы заговорили? Что же, видит бог, я этого не хотел. До свидания, господа, на сегодня переговоры окончены, а завтра их продолжат пушки.

– Погодите, ваше королевское высочество… – попробовал привлечь мое внимание Новодворский.

– Вы что-то хотели, ваше преосвященство?

– Пан герцог, но ваши условия неприемлемы! – заявил он почти жалобным голосом.

– В какой части?

– Мы не будем платить контрибуцию!

– Значит, по поводу Смоленска, Чернигова и прочих городов возражений нет?

– Нет, то есть – есть… то есть… – совершенно запутался епископ. – У нас нет таких полномочий от сената Речи Посполитой.

– Как вам не стыдно! Пытались выдать себя за полномочных послов, а на самом деле…

– Но мы и есть полномочные послы.

– Послушайте, панове, если вы прибыли послами, то давайте заключать договор. Условия я вам назвал. Если же вы явились, чтобы воевать… я распоряжусь, чтобы вас погребли согласно вашему сану.

Оставшись одни, сенаторы с тревожным видом обступили Сапегу. Тот, явно чувствуя себя не в своей тарелке, пытался смотреть в сторону, но куда бы он ни устремлял взгляд, отовсюду на него с укором глядели глаза панов комиссаров.

– Что вы на меня так смотрите?.. – глухо спросил канцлер.

– Вам не следовало так разговаривать с герцогом, – выразил всеобщее мнение Гонсевский.

– Я знаю, – тяжело вздохнул тот в ответ, – но он меня вынудил.

– Верно: вы сделали ровно то, что он хотел. Вы оскорбили его в присутствии множества людей, после того как он великодушно и благородно вернул нам тело пана гетмана для погребения. Теперь он в своем праве.

– Вы думаете, он пойдет на крайние меры?

– Это война, пан канцлер, в ней не бывает крайних и не крайних мер.

– Но мы – послы!

– Нет, ясновельможный пан, мы вели подкрепление к войску покойного гетмана. У нас укрылся после поражения раненый королевич. Герцог ясно дал нам понять: либо мы послы и принимаем его требования, либо мы воюем, и – вае виктис[193].

– Паны сенаторы, –