Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

исходе зимы во время второго выступления — когда Казань почти оказалась в руках царского войска, на улицах рубили всякого без разбору, оставалось лишь взять главную крепость… Сам царь с саблей в руках возглавлял войско, не страшась врага и увлекая за собой людей. Тут и случилось ненастье, превратившее всю округу в потоки воды и грязи. Увязли пушки, отсырел и пришел в негодность порох, обозы не могли подойти к полкам, голод и болезни выкашивали воинов похлеще татарских сабель и стрел.

В обоих неудачных походах на казанского царя служилые и бояре видели Божью немилость, а кое-кто винил и самого Ивана, попрекая неопытностью. Он и сам был готов впасть в отчаяние. Простаивал на молитвах часами, поклоны совершал так усердно, что на лбу вздулась набитая шишка, — выпрашивал у Бога совета и помощи.

Сильвестр, приближенный ко двору иерей, снова явился к царю для вразумления.

Посмотрел на него испытующе, хмурясь по обыкновению.

«Много ли пользы извлек ты, государь, из того, что получил от монашеской братии на Сиверском озере?»

Смущенный Иван опустил голову. Вспомнил поездку в Кирилло-Белозерский монастырь в сопровождении Сильвестра. Могучая крепостная ограда и крепкие башни отражались в темной озерной воде. За стенами высились девять каменных церквей. «Оплот нестяжателей», как называл монастырь царский учитель, выглядел внушительно. Иван помнил, как передал ризничему и его помощникам щедрые дары, а потом смиренно ожидал результата переговоров иерея с чернецами. Помнил и долгую беседу с пригласившими его в гостиную келью игуменом, духовником и благочинным. Явление наместника с небольшим ларцом в руках не забыть царю никогда. Новая вещица! Иван не отводил глаз от мерцавшей серебристым светом фигурки Павлина, слушая речь игумена. Тот передавал благословление митрополита Макария, говорил о священной войне с осквернителями церквей и губителями христианского народа. Царь кивал, сдерживая клокочущий в груди восторг — вот он, настоящий предмет для сражений! Одно жаль — не сокрушительный Морской Конек или бесценный для полководца Лев, а лишь вещица-оберег. Но с ней на груди он может кидаться в самую гущу боя — неуязвимый для вражеских стрел и клинков! Казань непременно падет, когда русские войска, воодушевленные храбростью царя, пойдут на штурм.

Жажда отмщения за былые неудачи мучила сердце Ивана и взывала к немедленным действиям.

Однако все пошло совсем не так…

«Молчишь? — усмехнулся Сильвестр. — Умел бы ты еще и слушать, государь… Не внял ты словам игумена — вручить вещицу достойнейшему воеводе, храброму и опытному. Гордыня взыграла…»

Иван вскинул голову и отяжелевшим от гнева взглядом окинул иерея, но тот бесстрашно продолжил: «А между тем есть у тебя в слугах такие! Каждому дано свое. Твое место, государь, на троне, а не на боевом коне. А вот преданный тебе друг князь Курбский государственные дела вершить не рожден, но в сражениях за тебя затмит воинским мастерством любого воеводу!»

После раздумья Иван, совладав с гневом, кивнул.

«Вижу, что правда твоя, иерей. Скажи мне — неспроста ведь Казань так крепка? Стены их сносим, ворота разбиваем, а взять не можем — то одна напасть, то другая… Никак, колдовство вещицами наводят?»

Сильвестр пожал плечами:

«Фигуркам присущи разные свойства… Возможно, есть и такая, которой подвластна погода. Но точно нам неизвестно. Ходят слухи, что в главном святилище казанском хранится все добытое татарами серебро. Там может оказаться множество вещиц, а может не быть ничего. Узнаем, лишь войдя с мечом в разбойное логово».

Царь дал знак своему наставнику, что прием окончен. Когда иерей удалился, Иван долго сидел на троне, подперев кулаком голову и уставившись в одну точку. Брови его то поднимались, собирая на лбу ранние морщины, то опускались и сдвигались, и тогда чело прорезала глубокая вертикальная складка. Запустив пальцы в начинавшую густеть бороду, он мучительно раздумывал о предстоящем. Потом, словно очнувшись, тряхнул головой, позвал слуг и велел привести князя Курбского.

Вскочил, подбежал к образам и принялся молиться — как всегда, страстно, громким шепотом и с всхлипами.

Явился Курбский — зеленоглазый красавец с короткой бородкой и волнистой гривой волос, аккуратно заправленных за уши. Молодой, порывистый, с внимательным и умным взглядом, в глубине которого таились огоньки веселья.

Долгая состоялась беседа у двух князей — великого и ярославского. Иван не решился рассказать Андрею все, что знал сам о серебре. Больше говорили о том, что новый поход должен быть и последним. Либо сломить раз и навсегда беспокойного Едигера и усмирить его царство, либо признать силу казанцев и подчиниться им.

Курбский, участник первого похода, пылко поддержал царя в начинании и поклялся добыть победу. С недоумением он рассматривал врученный Иваном оберег и в сомнении качал головой — набожный князь больше полагался на защиту Господа и свое воинское умение. Но беседа с призванными на помощь Макарием и Сильвестром помогла убедить Курбского воспользоваться серебристым Павлином. Молодому воеводе сообщили немногое — только то, что фигурка должна висеть под рубахою, непременно касаться тела. И носить ее следует лишь в минуты опасности, подобно кольчуге. Ироничный Курбский не удержался отметить, что нательный крест куда как надежнее, потому и всегда на теле. Священники приподняли брови, улыбнулись и пояснили — вещица, которую вручают князю, всего лишь особый вид брони, спасающей тело, а спасение души целиком в ведении Господа, и нательный крест тому подтверждение. Главное, уточнил Сильвестр, разместить Павлина так, чтобы он не лежал поверх креста, а плотно прилегал к телу. Обсудили подробно и действия при взятии Казани — не допустить из города бегства кого бы то ни было. Разузнать все тайные ходы и заложить их взрывчатым зелием. Главную мечеть города не жечь, а тщательнейше обыскать, магометанских священников пытать нещадно, а самого царя Едигерапостараться взять живым, для расспросов.

К середине лета с приготовлениями было покончено.

В Москве осталась дожидаться возвращения царя беременная Анастасия. Прощание с ней случилось долгим, жена рыдала и висла на шее Ивана, умоляя отказаться от участия в походе. Тревожно было у нее на сердце — по Москве упорно ходили слухи о неминуемом поражении царя от казанцев и на этот раз. Распускало их, ожесточая государя, враждебное боярство, готовое прозябать в смирении перед хищным соседом и откупаться, лишь бы не рисковать жизнями и всем добром своим.

Иван, пообещав вернуться с победой, спустился с Красного крыльца на площадь, где его поджидал поданный конь.

Сто пятьдесят тысяч конных и пеших набралось в войско, во главе которого ехал верхом, в блестящих доспехах, царь. Рядом с ним, облаченные по-походному, держались избранные и приближенные — пожалованный в окольничие