Энтогенез-3 - Максим Олегович Дубровин

время бунта погорельцев. Совпадений тут быть не могло. То, что Медведь меняет цвет глаз хозяина, он понял после слов жены и убеждался потом не раз, получая от иерея вещицу для охоты или потехи с кенарем. Анастасия поначалу пугалась, но, когда освоилась с Медведем, часами могла забавляться, заставляя кенаря петь, как ей вздумается, а на охоте играла с мелкими лесными зверюшками. Глядя в ее преображенные глаза, Иван каждый раз задумывался — только ли Медведь имеет такое свойство или любое серебро тем самым выдает своего владельца? Обладал ли чем старый иерей и если да — почему скрыл, не признался царю?

Вернувшись в Москву, Иван сменил доспехи на платно из узорчатой золотой ткани, на плечи его легли бармы, украшенные драгоценными камнями и жемчугом, поверх надели на него становой кафтан, крест на золотой цепи и возложили на голову шапку Мономаха. Тяжелее кольчуги и шлема царский наряд. Нелегко было и на душе Ивана, взиравшего на славящую его толпу. Сегодня кричат «многие лета!» и бросают вверх шапки, а завтра — не придут ли требовать смерти?

Вопреки уговору с Сильвестром, Иван не вернул ему ни Медведя, ни Павлина. Возражения и доводы иерейские даже слушать не стал, лишь пристально вглядывался в блеклые глаза старика — не полыхнет ли в них колдовское разноцветье? Лукавый церковник, будто чуя что-то неладное, поспешил удалиться.

Сомнения порождали беспокойство, с каждым днем все больше переходящее в страх. Снова возвращалось в сердце отчаяние, точно он вновь малолетний сирота, вздрагивающий от каждого звука в дворцовом переходе. Иван стал осторожен в еде и с опаской заглядывал в кувшин с водой. За толстыми колоннами мерещились убийцы с ножами.

Медведя он спрятал за оклад знакомой с детства иконы, а Павлина не снимал с груди даже на ночь и в мыльне. Вечерами доставал бережно хранимую загадочную книгу, привезенную его бабкой из Рима. Подолгу листал тонкие страницы, останавливая взгляд на рисунках серебристых вещиц. Гладил кончиками пальцев Ласточку и вздыхал. Латинская приписка под непонятными письменами уверяла, что эта вещица бережет от любого яда.

В тревогах провел Иван остаток осени, пристально всматриваясь в каждого собеседника, подолгу ожидая снятий пробы с кушаний, но к концу зимы все же не уберегся и слег. С сильным жаром и ломотой в костях метался он на постели. Перед тем как провалиться в бездну горячечного бреда, царь отчетливо понял, что умирает. Отравой или волхвованием извели его недруги, было уже неважно. Все, что беспокоило угасавшее сознание, — судьба сына Дмитрия, наследника. Отлетит душа Ивана — что станется с грудным младенцем, во что превратится жизнь его и будет ли долгой? Что сделают с едва начавшим крепнуть государством, впервые потеснившим Восток? Не удержат бояре Казань. Сдадут все приобретенное, завоеванное немалой кровью. Разворуют и продадут за бесценок, а остатки бросят и сбегут к иноземцам в услужение.

Царский дьяк Михайлов принес бумаги для завещания. «Целуйте крест и присягайте Дмитрию… Не дайте вероломным извести царевича…» — шептал слабеющими губами Иван.

Умирал он тяжело. Невыносимая боль скрутила каждую косточку, кожа горела, словно обваренная. Виделись страшные и диковинные картины — полыхали дома и деревья, застилал все вокруг густой дым, а затем и вовсе потемнело небо от ползшего по нему змеиного чудища, разевалась зубастая пасть, и скрывалось в ней кровавое солнце. Непроглядная тьма наполнялась воем и стонами, лишь неясные силуэты колыхались возле его кровати, нависали, склонялись, будто рассматривали и хотели о чем-то сообщить, но не было у них ни глаз, ни ртов, и виднелась сквозь них все та же тьма…

То, что он остался жив, иначе как чудом назвать никто не решился. Некоторое время Иван не мог подняться, лежал с закрытыми глазами, но кошмары отступили, мгла в голове развиднелась, сгинули прозрачные бесы.

Сел на кровати. Схватился за грудь.

Павлина не было.

На слабых ногах доковылял до киота. Сил отогнуть оклад Спаса не хватило, но потряс икону и услышал знакомое постукивание внутри. Значит, лишь на теле нашли вещицу, сняли, а Медведя Спас уберег.

Мятеж учинили, у царской постели!

Едва живой, но разъяряясь все больше, черпая в гневе силы, вышел к бубнящим боярам — худющий, всколоченный, с темным лицом и почерневшей душой. Окинул всех ненавидящим взором и велел подать одежду. Пока его одевали, Иван наслаждался растерянностью, страхом и раболепием бояр.

Не было веры отныне никому.

Кроме двух людей, пожалуй.

Появился в это время при царском дворе Гришка Бельский, коренастый и обстоятельный, больше походивший на меднобородого торговца, чем на дворянина. Должности никакой не сыскал поначалу, но доверием Ивана обладал сполна. Царь и сам не понимал, отчего так благосклонен был к простоватому на вид бородачу. Но тот служил столь усердно и верно, что порой приходилось умирять его пыл. Смешно подумать — под князя Курбского принялся было копать Гришка. А ведь это Андрей и спас Ивана — в дни государева беспамятства снял с него шнурок с Павлином, вспомнив о наставлениях церковников. Едва царь поправился, Курбский сразу принес завернутый в атлас оберег, склонился и протянул Ивану. Тот после недолгих раздумий велел воеводе держать серебристую птицу у себя. В бывшем Казанском царстве было опять неспокойно. Бунтовали дикари — мордва, черемисы, вотяки. Нападали на купцов и русские поселения, грабили, убивали. Взяли в плен и зарезали воеводу Салтыкова. Принялись возводить крепости в дне пути от Казани.

«Прав был лукавый Сильвестр в одном, Андрей, — сказал печальный Иван. — Не воин я, но государь. Ты же — воевода по милости Божьей! Кому, как не тебе, владеть оберегом от вражеских стрел да мечей! Меня эта птичка едва не сгубила, тебе же вновь послужит с пользой. Ступай и усмири приволжские племена!»

В книге про вредоносность вещиц ни на латинском, ни на греческом ничего сказано не было. Да видать, попы с серебром были опытны и знали куда больше, чем говорили.

В том, что скрывают они свое могущество и чужими руками жар норовят загрести, Иван не сомневался. Как был уверен и в том, что Сильвестр ворожил во время его болезни, убеждая присягать не наследнику, сыну государеву, а Владимиру Старицкому, человеку слабовольному и недалекому, несмотря на двоюродное родство с Иваном.

Тут снова сгодился Гришка Бельский, по прозвищу Малюта, — учинил тайный обыск в доме иерея и в его Благовещенской церкви. Не один, конечно, а с доверенными людьми, которых лично отбирал для деликатных царских поручений. Не сразу нашли улики. Но когда по подсказке Ивана протрясли и простукали