С Новым годом! - Юлия Зубарева

Жулька, помесь таксы с кем-то невероятно пушистым и озорным, сидела около дивана и тихо, но настойчиво скулила. Звучало это как нечто среднее между требованием срочной прогулки и мольбой «на ручки». Лапки у бывшей цирковой собачки, когда-то мило танцевавшей в музыкальном номере, были, откровенно говоря, коротковаты, поэтому ей приходилось каждый раз просить своего дорогого хозяина поднять её повыше.

Бывший фокусник закрытого цирка, а ныне обычный пенсионер, лежал на диване и бездумно смотрел в потолок, где причудливая лепнина образовывала загадочные узоры. Он не обращал на скулёж никакого внимания, будто оглох после инсульта не только на одно ухо, но и на всю ту часть мира, что осталась за пределами его воспоминаний. Раз за разом он крутил в неловких, непослушных пальцах одну‑единственную, замусоленную карту — пиковую даму. Ронял её себе на грудь, на одеяло с выцветшими розами, и начинал всё сначала. Пальцы, когда-то такие ловкие и точные, что могли незаметно подменить монету или извлечь голубя из пустоты, теперь были просто обузой — деревянные, чужие палки. «Не бывать вам, Пал Палыч, больше волшебником, — с горечью думал он, глядя, как карта снова выскальзывает и падает. — Фокусы только в воспоминаниях и остались».

Собачка, видя, что тихий метод не работает, перешла к активным действиям. Она подпрыгнула, дотянулась мокрым носом до пижамной штанины и уставилась на хозяина с отчаянием дрессированного артиста, чьё число зрителей сократилось до одного-единственного, да и тот не смотрит.

— Да идём уже. Вот неугомонная, — вздохнул Пал Палыч, с трудом отрывая спину от подушки и опуская ноги на пол. Колени, предатели, заныли тут же.

Жулька досталась ему по наследству от старого приятеля — клоуна Семёна, который ушёл на пенсию раньше и, уезжая к дочери в тёплые края, сказал: «Она без цирка жить не может. А ты — тем более». Собачка и сама была отнюдь не молода, седая морда выдавала её почтенный возраст. Но, в отличие от бывшего фокусника, свои цирковые приёмчики не забыла. Каждый день, сев на задние лапки и комично сложив передние на груди, она требовала, чтобы хозяин пустил её за расстроенное пианино «Беларусь», стоявшее в углу.

Там, вдвоём с Жулькой на коленях, он только и чувствовал, что ещё жив. Тёплый, дышащий комочек, прижавшийся к его больным рукам, был единственным доказательством, что мир за стенами комнаты всё ещё существует. Может, стоило им новую программу придумать? Не для бывших коллег по цеху, не для возможных зрителей, а для самих себя. Жулька и танцевать умела, стоя на задних лапках и забавно перебирая передними, и клавиши дребезжащего инструмента нажимала с гораздо большим пониманием дела, чем он сейчас. Пусть «Собачий вальс» у них выходил из рук вон плохо, больше напоминая похоронный марш для расстроенного пианино, но это, скорее, Пал Палыч был виноват. Видно, в детстве ему та самая медведица цирковая на ухо наступила всё‑таки, и не слегка, а со всего размаху.

Пока Жулька, виляя поредевшим перообразным хвостом, семенила к пианино, Пал Палыч медленно, как матрос по палубе во время качки, передвигался следом, держась за спинки стульев и края мебели. Дойдя, он опустился на стул с протёртым сиденьем, погладил собачку по голове, нащупав под шерстью пуговки позвонков, и осторожно коснулся пожелтевших, как зубы старого курильщика, клавиш.

Первые ноты прозвучали неуверенно, с лязгом и скрипом — будто сам инструмент удивлялся, что его ещё помнят. Но потом — будто по волшебству, тому самому, в которое Пал Палыч уже разучился верить, — в них проступила мелодия. Не идеальная, не гладкая, корявая, как его теперешние пальцы, но живая. И Жулька, подняв морду, тихо подвыла в такт, словно вспоминая давний запах сахарной ваты и аплодисментов.

Словно вторя ей, задребезжал городской телефон в прихожей — тот самый, дисковый, цвета слоновой кости, что пережил и Брежнева, и перестройку. Не мог старик никак заставить себя новый купить — мобильный. Звонить некому. Жил бобылём, да и помрёт — никто не вспомнит, разве что соцработница из собеса.

— Павлуша, это ты? Привет! Старый клоун, жив ещё? Еле дозвонилась.

На том конце, сквозь треск и помехи старой трубки, с ним говорила его молодость. Полиночка была самой красивой из воздушных гимнасток, которую видела арена цирка. Только она, одна‑единственная, имела право дразнить Павла «старым клоуном». Никому другому не спустил бы оскорбления.

— Полечка, алло! Поля, ты где? — защемило сердце, будто связь сейчас оборвётся, и родной, любимый до сих пор голос пропадёт, как пропали все знакомые из его телефонной книжки.

— Я тут, где ж мне ещё быть, — ясно, словно стояла рядом, на ухо сказала его гимнасточка. Будто и не было полвека расставания. — Я к тебе, Павлик, за помощью звоню. Не нашла больше никого из наших. Кто телефон сменил, а кто, похоже, этот свет на тот...

Пал Палыч невольно сжал трубку покрепче. В голове замелькали образы: шатёр цирка, запах опилок и канифоли, яркие костюмы, смех Полины, её лёгкая фигурка под куполом — словно птица, парящая в небе.

— Что случилось, Поля? Говори, помогу чем смогу, — голос дрогнул, но Павел тут же взял себя в руки.

— Моя внучка... Такая дурацкая просьба... Она совсем одна, понимаешь, я не могу приехать, на коляске далеко не уедешь, а у неё, кроме меня никого больше. — Полина запнулась, и Павел услышал, как она дышит в трубку. — Помнишь, ты обещал исполнить самое моё дурацкое желание на свете?

Пал Палыч молча слушал, а перед глазами вставала их молодость: рискованные трюки, ночные репетиции, совместные победы и поражения. Они были не просто коллегами — они были семьёй. Цирковой семьёй, где каждый готов был подставить плечо другому.

— Поля, — наконец произнёс он твёрдо. — Я всё для тебя сделаю. Говори, что нужно.

Жулька, почувствовав перемену в настроении хозяина, подошла ближе и ткнулась мордой в его тапочки. Пал Палыч машинально погладил лохматую голову, глядя в окно на мерцающие гирлянды в соседнем окне.

— Побудь для нее Дедом Морозом на денёк. Ей только и нужно подарок передать, что я заказала. Мне больше некого просить, Павлуш.

Они помолчали немного, слушая треск старой линии.

— Когда‑то мы творили чудеса на арене, сделай еще одно чудо для меня лично, — наконец проговорила его старая, несостоявшаяся любовь.

Пал