Пространство - Джеймс С. А. Кори

начинается что-то новое. Новое приходит в мир с каждым часом, с каждым днем, с каждой жизнью. Распознанное или незамеченное, оно существует в одном-единственном разуме тайно, обособленно. Эта потрясающая до глубины души радость открытия нового вида или новой теории, объясняющей подточивший прежние устои факт. Это чувство ранжируется от мощи, превосходящей оргазм, до тихого восхищенного голоска, нашептывающего, что все прежнее было ошибкой.

Нужен и талант, и целеустремленность, и, прежде всего, удача, чтобы на протяжении звездной, блестящей карьеры насчитать хоть несколько таких минут. У меня на каждую смену их выпадало пять или шесть. И каждая была выше любви, превосходила секс, превосходила наркотики. Если я все-таки засыпал, то и во сне сопоставлял и анализировал данные и просыпался, дрожа от надежды, что на сей раз, сегодня, придет все объясняющее озарение. Найдется линия, соединяющая точки в рисунок. Все точки. Навсегда. Я жил на краю откровения, плясал в пламени и не сгорал. И конец, когда он настал, оказался для меня неожиданностью.

Он застал меня в моей каморке, в темноте и тишине, между явью и сном, в постели, обнимавшей меня, как ладонь обнимает желудь. Острый запах свежего фильтра в вентиляции напоминал о дождях. Послышавшиеся мне голоса – отрывистые и сердитые односложные реплики – я приписал долгим часам прослушивания Эроса в сочетании с сонной сумеречностью сознания. Когда трое безопасников, войдя в распахнувшуюся дверь, выволокли меня наружу, я готов был поверить, что это сон. Спустя несколько секунд завыла тревожная сирена.

Я так и не узнал, каким образом астеры обнаружили станцию Тот. Какая-то техническая неполадка, упущение, оставившее ведущий к нам след, неизбежная при работе с людьми утечка информации. Станционная охрана, словно скотину, прогнала нас по коридорам. Я полагал, что наш путь ведет к судну для эвакуации. Я ошибся.

В лаборатории нас выстроили перед рабочими местами. В моем помещении командовала Фонг. Тогда я впервые разглядел в ней нечто сверх безликого куска требовательной биомассы, составлявшей службу безопасности. Она стволом травматической винтовки для разгона толпы указала мне на рабочий пост. Их всех вооружали для контроля над научниками, а не для обороны станции.

– Очистить, – приказала Фонг. – Стереть начисто.

С тем же успехом она могла приказать нам отгрызть себе пальцы. Лодж скрестил руки на груди. Квинтана плюнул на пол. В глазах Фонг сквозил страх, но мы презирали ее приказы. Тогда это представлялось нам подвигом. А через десять минут ворвались астеры. Без какой-либо униформы, вооруженные чем попало. Они вопили и перекликались на осколках десятка языков. Штурм возглавлял молодой парень с татуированным лицом. Я видел глаза Фонг, когда она, придя к каким-то своим выводам, подняла руки. Мы последовали ее примеру, и астеры, еще не остывшие после драки, окружили нас, наперебой забрасывая вопросами. Меня бросили на палубу и связали руки за спиной. Двое унесли Ле, сыпавшую ужасными угрозами. Пол под щекой казался мне слишком твердым для такой малой гравитации. Я рассматривал сапоги астеров и вслушивался в их гомон. А сигнал моей рабочей установки призывал рассмотреть обработанные результаты, которых я так и не увидел.

В неполных двух метрах от меня ожидала моего взгляда новая интерпретация, быть может, та самая, что несла разгадку тайны, а я не мог ее просмотреть. В ту минуту я полностью осознал глубину разверзшейся передо мной пропасти. Я умолял, чтобы мне дали просмотреть результаты. Я скулил. Я плакал, я ругался. Астеры меня игнорировали.

Через несколько часов меня отволокли в доки и загнали в сооруженную на скорую руку камеру. Мужчина с ручным терминалом, с густым до неразборчивости акцентом потребовал назвать имя и идентификационный номер. Узнав, что я не состою в союзе, с представителем которого мог бы связаться, он спросил, есть ли у меня родственники. Я ответил, что семьи тоже нет. Мы разгонялись на ускорении около трети g, но без ручного терминала и панели доступа я скоро потерял счет времени. Дважды заходили молодые люди и избивали меня, угрожая еще худшим. Останавливались они только после того, как один из этой пары, тот, что выше ростом, начинал безутешно рыдать.

Маневр стыковки я распознал по изменению вектора движения. Мы прибыли куда-то, где нам предстояло провести сколько-то времени. Охрана вытащила меня из камеры и поставила в строй других сотрудников Тота. Нас гнали, как заключенных. Или как животных. Я оплакивал прерванный эксперимент как умершего, только горше. Если ад – это отсутствие Бога, то для меня был адом продолжавшийся где-то там – без меня – эксперимент.

Нас держали в огромном зале.

* * *

– Как она могла не замечать? – спросила Мичо Па. – Как можно не заметить, что роняешь стаканы, и прочее?

– Одним из проявлений ее болезни была неспособность замечать свои потери. Это один из симптомов. Самосознание – такая же функция мозга, как зрение, контроль моторики или речь. Оно тоже может быть нарушено.

В комнате для совещаний стоял стол, освещение было рассеянным и мягким, восемь стульев предназначались для фигуры длиннее моей, на нелюминесцентном экране висела заставка: рисунок Леонардо да Винчи, изображающий эмбрион. По обе стороны двойной двери стояли пары вооруженных охранников. На Мичо Па был строгий костюм, приводивший на ум военную форму. Посреди стола запотевал графин с чистой водой, рядом стояли четыре низких стакана. Тревога наигрывала арпеджио на моих нервах.

– То есть болезнь мешала ей увидеть, что делает с ней болезнь?

– Думаю, мне было тяжелее, чем ей, – сказал я. – Со стороны я видел, что с ней происходит. У нее, мне кажется, временами случались проблески понимания, но и они сразу забывались.

Па склонила голову к плечу. Я сознавал ее привлекательность, хотя не чувствовал влечения к ней и не замечал в ней влечения ко мне. Однако что-то заставляло ее мною заниматься. Если не влечение, то какой-то острый интерес. Причины его я не понимал.

– Вас это пугает?

– Нет, – сказал я. – Меня обследовали еще на базовом. У меня нет этой аллели. Мне ее диагноз не грозит.

– А что-то другое, действующее подобно той болезни?..

– Я пережил что-то похожее в колледже. И не стану повторять, – рассмеялся я.

Ее веки затрепетали, думается, от быстрой череды мыслей, так же быстро отвергавшихся. Она коротко хмыкнула и покачала головой. Я улыбнулся, сам не знаю чему. Звякнул ее ручной терминал, она взглянула, и лицо ее стало холодней.

– Мне придется этим заняться, – сказала она. – Сейчас вернусь.

– Я никуда не денусь.

Когда охрана закрыла за ней дверь, я встал, держа руки за спиной, прошелся по комнате. Перед экраном с