Двадцать два несчастья – 9 - Данияр Саматович Сугралинов

в раздумьях. Пусть пока немного, но сценарий я им уже поломал, и теперь оба прикидывали, а не переиграть ли им уже запланированную историю, и именно об этом, судя по шевелящимся губам, они говорили с редактором программы по микрофону.

— Минута, — сказал голос из режиссерской.

Я положил использованную салфетку на подлокотник. Весь последний акт они говорили обо мне в третьем лице, будто меня не было в кресле.

Теперь я был.

— Тридцать секунд!

Подбежав, гримерша торопливо промокнула мне лоб спонжем и отступила. Красный огонек мигнул дважды и зажегся ровным светом. Чуть позже телезрители в этот момент досмотрят рекламу и увидят меня. Я успел сделать один дыхательный цикл 4−7–8, расслабил мышцы лица, надев маску безмятежности, и приготовился.

Пошел финальный отсчет: три… две… одна…

— Сергей Николаевич, — нейтрально заговорил Голицын, — до рекламной паузы в ваш адрес прозвучало много серьезных обвинений. Мы хотим дать вам возможность ответить на все по порядку.

Телеведущий кивнул оператору, и красный огонек на камере загорелся снова.

— Согласен с вами, Андрей Валерьевич, — начал я говорить медленно, но уверенно. — Много чего прозвучало в мой адрес, но отвечать я буду не по порядку поступления обвинений. Начну с того, что больнее всего. Так будет правильно.

Я посмотрел не в камеру, а в зал, нашел женщину в сиреневом, потом перевел взгляд на сердобольную бабулю, на Алевтину и начал рассказать им:

— Наташа была любовью всей моей жизни. Каждый, кто хотя бы раз по-настоящему любил, поймет. Вы просто показали ее фотографию и упомянули, что она трагически погибла вместе с моим нерожденным сыном. Только не сказали, как именно это было, а я расскажу, потому что вы подали эту историю так, словно она умерла из-за того, что я был алкоголиком. Так вот. Это ложь.

Милославская изящно изогнула бровь и ехидно спросила:

— Так расскажите нам, поделитесь, Сергей Николаевич, что же в вашем понимании не ложь! Просим!

Краем глаза заметив движение возле Алевтины, я увидел, как подалась вперед женщина в темно-зеленом шарфе. Рядом с ней сидел мужчина, скорее всего, муж, он положил руку ей на колено, но она этого, кажется, не заметила.

— Рассказываю, как было. Тому много свидетелей, которые подтвердят мои слова. Наташа была на третьем триместре. В тот день я отработал четырнадцатичасовую смену, приехал домой и лег спать. Не выпивши и не в запое, а просто после четырнадцати часов в операционной. Наташа накормила меня, мы поговорили, после чего я лег в кровать и уснул, а она еще осталась заниматься своими делами. Мы жили в однокомнатной квартире, и, видимо, чтобы не разбудить меня, она ушла на кухню, где работала на ноутбуке. А может, просто читала форумы молодых мам. Или смотрела сериал, я не знаю… — Мой голос сел.

— Алкаш! — крикнула какая-то женщина.

— Набухался и дрых, пока твоя беременная жена умирала! — подхватила другая где-то правее возмущенным фальшивым голосом.

Я чуть повернул голову в сторону крика, но не стал искать глазами кричавших, просто продолжил рассказывать Алевтине:

— В то время я не пил вообще. Я был молодым и подающим надежды хирургом с хорошими перспективами и беременной невестой, готовился стать отцом. Мне было не до выпивки…

Сказал это и не соврал, хотя сам достоверно знать не мог. Но все, кто знал Серегу до смерти Наташи, твердили, что он был замечательный — и человек, и мужчина, и врач. И сомневаться в этом оснований у меня не было. Ну не мог вырасти у таких родителей, как Николай Семенович и Вера Андреевна, дерьмовый сын. Да и вряд ли Наташа в противном случае посмотрела бы на Серегу.

— Пить я начал уже потом, после ее смерти, — продолжил я, — но сейчас не про это…

— А про что тогда? — перебив меня, выкрикнул какой-то лысый толстый мужик. — Опять будешь выкручиваться, Серега? — И заржал, щелкнув себя пальцем по горлу.

— Я про то, как именно умерла Наташа. И здесь, я думаю, мы вплотную приближаемся к теме недобросовестных врачей. Ну и к тому, как многое решают буквально минуты между жизнью и смертью.

В зале стало очень тихо. Глянув на Голицына, я заметил по его лицу, что он хочет вставить вопрос, но он промолчал, по всей вероятности, решив, что рейтинг и так растет и обострять пока не надо.

— Ночью, около трех, у нее началось кровотечение. Произошла отслойка плаценты, если кто не знает, это когда плацента отходит от стенки матки раньше родов. Счет при этом идет на минуты, не на часы. Если добраться за пятнадцать минут до операционной, шанс еще есть, через тридцать он уже плохой, а через час шансов на благоприятный исход почти не остается. Меня Наташа по какой-то причине не разбудила… — Я ощутил ком в горле, словно все, что осталось во мне от Сереги, передало всю ту жуткую боль от потери мне. — Может, пожалела, а может, испугалась и запаниковала, при панике люди редко действуют рационально. Возможно, ее заклинило на идее дать мне отоспаться, или она просто не восприняла происходящее всерьез. В общем, Наташа побежала к нашему соседу Эдуарду Брыжжаку. Я называю его имя, потому что очень ему благодарен и мне бы хотелось, чтобы и другие знали, какой он хороший человек. Он не стал кочевряжиться или придумывать оправдания, просто отвез ее в больницу. А я спал.

От того, что я собирался сказать дальше, у меня защемило сердце, хотя все это случилось не со мной, а с тем человеком, который жил в том теле раньше, и зрители это точно тоже почувствуют.

— Понимаете, я спал, — глухо сказал я, — пока моя невеста истекала кровью. Вот это я хочу, чтобы вы поняли.

Алевтина охнула и прижала костяшки к губам, и даже отсюда я заметил, как блестят ее глаза.

— И даже тогда Наташу еще можно было спасти. В больницу она зашла на своих ногах, но по халатности одного… не буду называть его имя, жизнь его уже наказала, и он уже не с нами. В общем, по вине сотрудника больницы врачи опоздали. Наташа умерла на операционном столе, и сын наш тоже. Я об этом узнал только следующим утром, когда открыл глаза и увидел пустую кровать, а потом кровь на полу на кухне.

— Врет! — взвизгнула какая-то женщина, но кричала она одна, и