Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк - Сергей Анатольевич Артюхин

лежало её ночное платье. На прикроватной тумбочке — закрытый роман, который она читала, с заложенной изящной закладкой. Мир, казалось, застыл в ожидании, что дверь откроется, и она войдет, улыбнется своей сдержанной улыбкой и спросит: «Пабло, все в порядке?»

Но ничего этого больше не будет. Никогда. Он тогда подошел к тумбочке, взял книгу. «Сто лет одиночества», Маркес. Ирония была столь чудовищной, что он рассмеялся — горьким, надрывным смехом сумасшедшего. Он построил себе Макондо, целую империю, и теперь ему предстояло прожить свои сто лет одиночества. Без неё.

Пабло открыл глаза и вытащил из кармана небольшую фотографию, в серебряной рамке. Сувенир с их свадьбы. Они были тогда так молоды… Пабло — дерзкий, голодный, с горящими амбициями глазами. Мария — юная, нежная, его тихая гавань… Она оставалась такой до конца, будучи его, пожалуй, единственной настоящей связью с тем миром, что был до денег, крови и власти. Мария была его человечностью.

И он практически собственными руками принес её в жертву.

Пабло свернул на эту дорогу, получив три набора воспоминаний, свернул с уверенностью ученика, заглянувшего в решебник. Ему казалось, что он всё просчитал. Каждую мелочь. И ведь действительно: он же победил! Уничтожил всех врагов: конкурирующие картели, ФАРК, М-19… Он купил, подчинил или запугал политиков, генералов, судей. Он создал образ благодетеля, святого в образе бизнесмена, эдакого «отца нации». Его обожали толпы — не только нищие, но и средний класс… «Пабло Эскобар» был просто неуязвим, был сильнее, чем когда-либо в той, прошлой жизни.

В той жизни… Он, грязный наркобарон, «хозяин зла», «первый в списке ФБР», человек, за которым охотилось ЦРУ, ДЕА, колумбийская армия, los Pepes, «Джентльмены из Кали» и многие, многие другие. Его имя было синонимом смерти и хаоса. Его семья жила в постоянном страхе, в бегах, под огнем. Но они оставались живы. Мария прошла через это и выжила, как и его дети.

А здесь? В этой, вроде как более успешной, жизни? Да, он уже построил легальную империю. Да, он стал уважаемым — по-настоящему — человеком. Его приветствовали в президентском дворце. С ним хотели дружить американские миллиардеры — и не только они.

Он фактически уничтожил Британию. Он обеспечил Картеру второй срок. Он манипулировал Штатами, СССР, Европой… Он, казалось бы, выиграл, победил всех и вся… И в награду получил гроб с телом жены. И обязанность объяснять маленькому ребёнку, что мама теперь уснула навечно…

И это была — фундаментально — его и только его вина. Не охраны и даже не того, кто нажимал на курок, нет. Только и исключительно его.

Ведь именно он видел себя полководцем, разыгрывающим великую партию. Он, ослепленный гордыней и собственным эго, был настолько уверен в своей неуязвимости, в своей способности просчитывать все риски, что даже не допускал мысли, что что-то может пойти не так. Что пуля, предназначенная ему, найдет её.

Он подошел к кресту и посмотрел в лицо статуе Христа. Тот безмолвно взирал каменными глазами и в этом взгляде виднелась лишь печаль.

Пабло видел в нем отражение собственного самомнения. Его «Носороги», его банки, его небоскреб «Игла», устремляющийся в небо, его миллиарды…

— Я играл в бога, — прошептал он. — А Создатель карает тех, кто берет на себя его роль.

Он думал о тех воспоминаниях, что дали ему эту власть. Ветерана-серба, видевшего столько смертей. Психиатра, знавшего все о темных закоулках человеческой души и тоже повидавшего войну. И самого себя — убитого на крыше, одинокого и проигравшего. Эти воспоминания подарили ему знание, силу, предвидение. Но они же в какой-то момент отняли у него осторожность. Они заставили его забыть, что он всего лишь человек. Что самая совершенная машина контроля не может учесть слепой случай, дурацкую случайность. Что окно в бронированном «Носороге» можно опустить, чтобы подышать воздухом, пахнущим порохом.

Он закрыл глаза и снова увидел это. Не через прицел, а своими глазами. Как он поворачивается, услышав тот приглушенный хлопок. Как видит её… Её голову, откинутую назад. Алую дымку на стекле. Мгновение до того, как её тело обмякло и сползло вниз по спинке сиденья. Этот образ останется выжжен в его памяти. Навсегда.

Он потерял не просто жену. Он потерял часть своей души. Ту самую часть, что ещё могла любить по-настоящему, быть слабой, быть просто Пабло, а не доном Эскобаром, не архитектором новой Колумбии, не «Падрино» для тысяч оболваненных им детей из его школ и «эль Патроном» для своей армии. Казалось, что со смертью жены эта последняя связь с простой, человеческой жизнью оборвалась.

Теперь он остался один. На вершине своего великолепного, ледяного Олимпа. Окруженный богатством, властью и преданными людьми, которые боялись его или поклонялись ему. Но ни один из них не мог заполнить ту пустоту, что зияла в его груди. Ту тишину, что воцарилась в его доме. Даже кузен. Даже брат. Даже мать. И, наверное, даже и сын.

Он ещё раз взглянул на платок и убрал его в карман пиджака. Посмотрел на фотографию, где стекло рамки нечетко отражало его в чёрном костюме, с глазами, полными боли и ненависти. В первую очередь — к самому себе.

Месть? Да, он отомстит. Он найдёт нажавшего на курок и заставит пожалеть о дне, когда тот родился. Он выжжет всё, что может хоть как-то угрожать ему и его сыну. Но он прекрасно понимал, уже сейчас, в этот тихий, проклятый вечер, что даже самая изощренная месть не вернет ей жизни. Не исцелит эту рану. Не заглушит этот голос внутри, который нашептывал ему, что его величайшая победа обернулась самым сокрушительным поражением.

Он был королем, который выиграл войну, но при этом потерял то немногое, ради чего вообще стоило её начинать. И от этой победы пахло не лавром и порохом, а пеплом и вечным одиночеством.

— Мария, клянусь, я сделаю всё, чтобы это было не напрасно, — прошептал Эскобар. — Клянусь.

* * *

Роберто Эскобар, сидя в малой гостиной неподалёку от кабинета Пабло, поймал себя на мысли, что почему-то чувствует себя так, как будто пойдет сейчас к строгому учителю на экзамен вместе с одноклассниками.

Он переглянулся с Густаво… и как-то подсознательно понял, что тот испытывает ровно те же ощущения. Да и все три брата Очоа сегодня разговорчивостью не отличались. Не было привычных шуток, непринужденного светского трепа… Все молчали, погруженные в свои мысли, изредка прерывая молчание короткими, ничего не значащими фразами о погоде или вчерашнем футбольном матче.

Причина этого напряжения витала в воздухе, густая и осязаемая,