Смоленское лето - Константин Градов

Трофимов вынул руку из-под ладони Кожуховского. Опустил её к столу. Пальцы у него на секунду остались разогнутыми, как будто он расправлял что-то, что в них было.

— Капитан Кузьмин, — сказал Трофимов ровно. — Майор Волошин — под арестом до решения трибунала. Заберите.

— Есть, — сказал Кузьмин и встал.

Волошин прошёл к двери. На пороге остановился и обернулся. Не на Трофимова. На меня.

Не сказал ничего. Смотрел секунду, может, две. Я смотрел в ответ. У него в глазах не было «я тебя ещё поломаю». Там было — «это сделал ты». Это было сильнее, чем угроза, потому что было и неправдой, и одновременно его правдой.

Он отвёл глаза. Вышел. Кузьмин — за ним.

Лейтенант 3-й эскадрильи всё стоял у стены.

— Идите, лейтенант, — сказал Трофимов. — Доложитесь капитану Беляеву. До решения трибунала закрепляю вас за первой эскадрильей.

— Есть.

Он взял со стола фуражку, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Кожуховский тяжело сел на табурет. Ладонью провёл по лицу. Раз.

— Сволочь, — сказал он. Тихо. Не для кого-то — для воздуха в землянке.

Трофимов сел на угол карты, не на стул.

— Дмитрий Захарович, — сказал он Бурцеву. — Полк после ужина в строю. Я скажу. Ты — после меня. Коротко.

— Есть.

— Соколов, идите.

Я встал, отдал честь, вышел. На пороге обернулся: Трофимов сидел на углу карты, и Кожуховский сидел на табурете, и оба молчали.

Девятого августа было холодно для лета.

С утра низкая облачность лежала над аэродромом, как мокрое полотно. Воздух пах сырой травой и бензином. На западном краю поля, у капонира 3-й эскадрильи, стоял ящик из-под боезапаса, накрытый красной материей. За ящиком — три табурета. На табуретах — трое. Председатель — военюрист 3-го ранга, с чужого петличного цвета. Двух других я не знал. Их привезли из дивизии.

Полк построили по эскадрильям, лицом к ящику.

Я стоял в строю первой между Морозовым и Жоркой. Жорка дышал ровно, слишком ровно. Морозов стоял прямо, не моргал. Я понял по его лицу, что для него это первый трибунал. Не первый расстрел — расстрел заменили, мы уже знали к этому утру, через сводку, — а первый трибунал. Первый раз, когда он смотрит, как человека выводят из строя на это вот красное полотно на ящике.

Беляев стоял перед строем, чуть впереди, как комэска. В правой ладони у него был сжат ремень. Большой палец на пряжке. Он всегда так делал, когда ему было трудно молчать.

Из-за капонира вывели Волошина.

Конвой — двое из комендантского взвода полка — шли в шаге сзади, с винтовками. Волошин шёл сам. Гимнастёрка ровная, чистая. Без ремня. Без петлиц — споротые, ниток не было видно, аккуратно. Ровный квадратик более тёмной ткани там, где была медаль «За боевые заслуги». Пустое место. Он держался прямо.

— Полк, смирно, — сказал Кожуховский от ящика.

Полк замер.

Председатель встал. Развернул папку. Стал читать.

Я слышал каждое слово. И ни одно из них в моей голове не складывалось в человеческую речь. Это была другая речь — речь приказа, у которой нет ни автора, ни голоса, ни сострадания. Так говорят бумаги, когда им поручают говорить за людей.

Он читал про время, координаты, обстоятельства. Про показания свидетеля. Про подтверждение поста ВНОС. Про объяснение обвиняемого, признанное несостоятельным. Слова шли ровно, как нумерация. Где-то в середине я перестал отделять одно от другого.

Потом председатель сделал паузу, и я очнулся.

— Признать майора Волошина Ивана Дмитриевича, — читал председатель, — трусом, уклонившимся от выполнения боевого задания в боевой обстановке, обманувшим командование и поставившим под угрозу жизнь подчинённых. Назначить — расстрел.

Воздух не шевелился.

— Учитывая, — продолжал председатель ровно, — заслуги обвиняемого перед Родиной в довоенный и финский период, расстрел заменить направлением в штрафную часть действующей армии с лишением воинского звания и боевых наград.

Закрыл папку.

— Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Тишина была плотная. Я слышал, как у кого-то в соседнем ряду 2-й эскадрильи заскрипел сапог.

Конвой шагнул вперёд. Один взял Волошина под левый локоть, другой под правый. Не грубо. Спокойно. Волошин повернулся вместе с ними и пошёл к дороге, где у обочины стояла полуторка с поднятыми бортами.

Я не смотрел, как он садится в кузов. Я смотрел перед собой, на красную материю на ящике.

Полуторка завелась. Один долгий, низкий голос двигателя. Потом он стал глуше — машина пошла. Через минуту звук уходил уже в тишину за лесом.

Только тогда я позволил себе перевести взгляд по строю.

В ряду техников Прокопенко стоял по-старшински, руки за спиной, ладони сжаты в кулаки, костяшки белые. Он пошевелил правой рукой у бедра. Мелко. Перекрестился. Хрущ рядом стоял в серое лицо, каменное.

В первой эскадрилье Жорка прижал подбородок к воротнику. Морозов всё ещё стоял прямо. Филиппов — тоже прямо, но газеты у него в кулаке за спиной не было, и я этого не видел до сих пор: что у него за спиной всегда что-то.

Кузьмин стоял с боковой стороны строя, не у ящика. Не на месте обвинителя — на месте свидетеля. Это была его деталь, которую я только теперь понял.

Председатель и заседатели сошли с табуретов. Сложили красную материю. Свернули папку. Так, как будто это не приговор только что был, а отчётный лист.

Перед строем встал Бурцев.

Не на ящик — рядом с ним. Лицо у него было спокойное, обычное. В руке он не держал ничего, и от этого было видно, что он не собирается читать.

— Это позор одного человека, — сказал он. Голос ровный, не громкий, но в утреннем воздухе разнёсся. — Не полка. Полк работает дальше. Завтра вылеты.

Шесть слов и одна точка. Никаких «партия и правительство», никаких «врагов народа», никаких «обращаюсь к вам, товарищи». Я смотрел на него и понимал, что он только что сделал самое трудное, что может сделать комиссар, — не превратил позор в митинг.

— Полк, разойдись, — сказал Кожуховский.

Строй сломался. Не сразу. Сначала Беляев медленно расправил пальцы на ремне. Потом повернулся через левое плечо. Потом за ним 1-я эскадрилья.

Я пошёл к землянке. Жорка пошёл рядом. На полпути он, не глядя, положил мне ладонь на плечо. Один раз, секунду.