Смоленское лето - Константин Градов

пожилой Гридин, разобрал её ещё до подъёма. Матрас свёрнут на половину, наволочка сложена, серое одеяло скатано в валик и прислонено к спинке. Тумбочка выдвинута на середину прохода — Гридин ещё не унёс, ждал, скажу ли я что о вещах. Я не сказал. Мотнул подбородком, и он унёс тумбочку в каптёрку.

Жорка лежал, как и ночью, лицом к стене.

Я вышел во двор. Над полосой висел низкий туман — в августе на Смоленщине уже свежее, чем в июле, по утрам тянуло сыростью с ближнего леса. Дозорный у въезда курил, глядя в туман.

Я пошёл к стоянке.

Прокопенко стоял у семёрки. Левая плоскость крыла была подперта козлом. На обшивке белели три заплатки — две поменьше, одна шире ладони, заваренные ещё с вечера. Прокопенко вытер руки тряпкой. Тряпка была серая, в масле и в каких-то ржавых следах от воды.

— Командир. К десяти готова.

— Хорошо, старшина.

Он не уходил. Стоял у крыла, чуть наклонившись, как будто что-то слушал в металле. Я знал этот его наклон. У него был свой разговор с машиной, и если он стоял так, значит, машина ему ещё что-то докладывала.

— Кольки койку убрали, — сказал он не вопросом.

— Утром.

— Так. Так.

Перекрестился у бедра — мелко, не поднимая руки. Я в этот раз увидел. Сделал вид, что не увидел. Прокопенко вернулся к крылу, провёл ладонью по шву заплатки, мотнул подбородком — добро.

Я пошёл к командно-наблюдательному пункту.

Четвёртого августа полк не поднимал самолётов до вечера. С утра — низкая облачность, к обеду спустился мелкий тёплый дождь, нудный, почти осенний.

Я писал ответ Тане — её письмо пришло за день до второго августа, и я его не успел открыть. Открыл сейчас. Таня писала про сельскую школу, про корову, которая отелилась на дворе у соседей, про то, что мать слегла на три дня, потом встала, и про то, что отец починил в кузнице чью-то ось, и за это им принесли творога. На последней странице — рисунок. Простой, карандашом: домик, крыльцо, кот у крыльца.

После вчерашнего письма рука садилась на бумагу иначе. Но Таня ждала ответа, и ждать её было нельзя.

Я ответил коротко. Что жив, что цел, что бьёт нашу машину неровно, но возвращаемся. Что у нас тут жарко, но это нормальное наше лето, ничего особенного. Что напишу длиннее, когда будет тише.

Жорка в этот день не вставал, кроме как к столу. Ел молча. Лёг обратно. Гармошка лежала в чехле в изножье его койки. Я в чехол не заглядывал.

Прокопенко с техниками возился у соседних машин — у Жорки был стабилизатор после двадцать пятого июля ещё не выправлен до конца, ставили новый кусок обшивки. Дождь капал на масляную ветошь и на железо. У Прокопенко на ватнике на левом плече от дождя проступила тёмная полоса, и он её не заметил.

Бурцев в обед прошёл через стоянку — без планшета, как всегда последние дни, — кивнул мне, ничего не сказал. Уже в отдалении я услышал его «Здравствуйте, старшина» — Прокопенко в ответ что-то тихое, по-южному.

Вечером дождь перестал. Небо к закату очистилось. Беляев распорядился: завтра подъём в два двадцать, цель — артиллерийская позиция западнее Ельни.

Лизе Котовой было четырнадцать.

Стоял конец августа, и в Колывани с реки тянуло тиной — это был запах конца лета, когда вода спадала и на отмелях оставались водоросли. Лиза вышла за избу с пустой корзиной — нарвать капустных листьев курам. Соседка из-за плетня свистнула: «Лиза! Глашка идёт!»

Глаша-почтальонка шла через двор медленнее обычного. Сумка через плечо. Не остановилась у плетня, как всегда. Не спросила, как мать. Подошла прямо к крыльцу. Достала два конверта. Один — большой, плотный, с известным Лизе фронтовым штемпелем, какой приходил от Кольки. Второй — серый, тонкий, с другим. Чужим.

— Лизок. Маме отдашь.

Глаша ушла, не глядя.

Лиза стояла на крыльце с двумя бумагами. Серый конверт лежал штампом вверх — мелкие казённые буквы, которые она ещё не разобрала. Большой был исписан незнакомой рукой, неровной. В сенях, за приоткрытой дверью, на боку лежала рыжая кошка.

Пятого августа Беляев поднял пару с парой.

Инструктаж у штабной палатки. Карта на ящике — Беляев показывал тыльной стороной карандаша. Артиллерийская позиция в пятнадцати километрах западнее Ельни. Двадцать четвёртая армия со вчерашнего дня снова шла на выступ — по сводкам, мелкими ударами. Наша задача — батарея в лесу, у развилки дорог. Пушки на тягачах, окопаться вряд ли успели.

— Соколов. Ведёшь пару. Морозов с тобой. Я и Павлюченко вторая пара. Прикрытие — четвёрка от соседей, к двум ноль-ноль будут.

— Есть, товарищ капитан.

Беляев глянул на меня раз — короче обычного — и продолжил по карте.

Морозов слушал с серьёзным лицом, какое у него теперь было постоянно. У молодого лейтенанта, прошедшего три вылета, серьёзность держалась как форма, под которую он подбирал всё остальное.

Подъём в два двадцать. Подход на семистах. Воздух плотный, без болтанки. Прикрытие шло на восьмистах — в эфире переговаривались редко, по делу.

Цель показалась за развилкой в просвете между двумя массивами леса. Тягачи стояли в ряд, орудия задрали стволы — нас, видимо, услышали поздно. Зенитки молчали. Во всяком случае — не сразу взяли.

— Соколов. Веди.

Я повёл пару под тридцать. Морозов справа, на пятидесяти, как Беляев его учил, как я ему сам сказал ещё на ящике из-под боезапаса в конце июля. Угол держал. Не прыгал. На отходе после первой пары эрэсов я взглянул в зеркало — ровно. И сразу же поправил себя: не на Морозова смотрел. Не его искал.

Эрэсы у меня легли в линию орудий — первый в кювет, второй в борт тягача, третий в орудие. Тягач завалился набок. Эрэсы Морозова — в крайний тягач у леса. Не идеально, чуть в сторону, но тягач задымил. Я добавил из левой ШВАК короткой по головному. ШВАК прошла без заклинивания шестой вылет подряд — теперь это было правилом, не удачей. Прокопенко знал что-то, чего инструкция не знала.

Заход второй — без эрэсов, чисто пушкой по пехотной обслуге, разбегавшейся в кусты. Заход третий — Беляев и Павлюченко по тому, что осталось.

На отходе зенитка двадцатимиллиметровая взяла наконец работу — трасса прошла под брюхом моей семёрки, две очереди, ушла в небо. Морозов чуть прибавил вправо, инстинктивно. Я в эфир: «Двадцать первый, держи строй». Морозов держал.

Беляев: «Все