Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

Она сделала паузу, обводя взглядом команду. Проверяла, все ли слушают.

— Посмотрите на характер поражений. Множественные очаги. Рецидивирующее течение — раны заживают и открываются снова. Отсутствие эффекта от стандартной терапии. О чём это говорит?

— О том, что стандартная терапия не работает, — буркнул Тарасов. Он стоял с другой стороны кровати, скрестив руки на груди, и его лицо выражало плохо скрываемое раздражение.

— Блестящее наблюдение, коллега, — Зиновьева даже не удостоила его взглядом. — А если подумать чуть глубже? Множественные гнойные очаги, резистентные к лечению. Это кричит о системной патологии. Иммунодефицит. Волчанка. Васкулит. Возможно, редкая форма гранулематоза Вегенера.

Она повернулась к Ордынской, которая стояла рядом с планшетом в руках, готовая записывать.

— Елена, фиксируй. Нам нужна полная иммунограмма — CD4, CD8, соотношение, все субпопуляции лимфоцитов. Иммуноглобулины — IgG, IgA, IgM, IgE. Комплемент — C3, C4. Антинуклеарные антитела. ANCA — и p-ANCA, и c-ANCA. Криоглобулины. Ревматоидный фактор. Антитела к двуспиральной ДНК.

Ордынская строчила, едва успевая. Её пальцы летали по экрану планшета.

— И биопсия, — добавила Зиновьева. — Биопсия краёв ран. Мне нужна гистология. Нужно понять, что происходит на клеточном уровне. Есть ли васкулит? Есть ли гранулёмы? Есть ли признаки аутоиммунного воспаления?

— Пока мы будем ждать твою гистологию, — Тарасов шагнул ближе к кровати, — пациентка может умереть от сепсиса.

Он склонился над ранами. Две на животе — справа от пупка, ближе к подвздошной области. Одна на правом бедре — на передней поверхности, ближе к паховой складке. Все три — гнойные, с неровными, подрытыми краями, с характерным зловонным запахом.

Семён стоял у двери и тоже чувствовал этот запах. Запах, который въедается в одежду.

— Запах специфический, — Тарасов выпрямился, и его лицо было мрачным. — Анаэробная флора. Клостридии, бактероиды, может быть — фузобактерии. Александра, твоя иммунология подождёт. Если это газовая гангрена — счёт идёт на часы.

— Это не газовая гангрена, — Зиновьева наконец повернулась к нему. Её глаза были холодными, презрительными. — Где крепитация? Где газ в тканях? Где молниеносное распространение? Пациентка болеет месяцами, а при газовой гангрене люди умирают за сутки.

— Тогда гангрена Фурнье, — не сдавался Тарасов. — Некротический фасциит. Нужно вскрывать и дренировать. Широко, агрессивно. Каждый час промедления увеличивает летальность на десять процентов.

— Гангрена Фурнье поражает промежность и мошонку, — Зиновьева говорила медленно, как учительница, объясняющая очевидное тупому ученику. — А здесь — передняя брюшная стенка и бедро. Локализация совершенно нетипичная.

— Атипичная форма…

— Атипичная форма — это не диагноз. Это признание в собственной некомпетентности. «Я не знаю, что это, но давайте резать» — так рассуждают мясники, а не лекари.

Тарасов побагровел. Желваки заиграли на его скулах, руки сжались в кулаки. Семён видел, как он борется с собой — с желанием ответить, с желанием поставить эту высокомерную столичную даму на место.

Но он промолчал. Военная дисциплина. Не спорить с командиром при подчинённых. Даже если командир самозванец. Даже если командир неправ.

А в центре всего этого хаоса — посреди споров, амбиций и уязвлённых самолюбий — лежала пациентка.

Алина. Двадцать два года. Анамнез — в папке на тумбочке, три страницы убористого текста.

Семён изучил его ещё до того, как вошёл в палату. Читал внимательно, делал заметки. И чем больше читал — тем больше чувствовал, что что-то не так.

Она была красивой. Той особенной, хрупкой красотой, которая заставляет мужчин хотеть защищать, а женщин — завидовать и презирать одновременно. Бледное лицо с тонкими чертами. Большие глаза — серые, с длинными ресницами, влажные от слёз. Тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Тонкие руки, которые то и дело тянулись к повязкам на животе — машинально, как будто проверяя, на месте ли они.

Она плакала.

Тихо, беззвучно. Слёзы катились по щекам, и она смахивала их тыльной стороной ладони. Правой ладони, машинально отметил Семён. Правой, не левой.

— Мне так больно, — её голос был слабым, дрожащим. Голос человека, который страдал долго и много. — Вы не представляете, через что я прошла. Три клиники. Три. И везде — одно и то же.

Она всхлипнула.

— Режут. Режут и режут. А лучше не становится. Только хуже. Каждый раз хуже. Они говорили, что помогут. Обещали. А потом… — она закрыла лицо руками, — потом снова резали. Как будто я не человек. Как будто кусок мяса на столе. Мясники, — она опустила руки и посмотрела на Зиновьеву. В её глазах было столько боли, столько отчаяния. — Все они — мясники. Вы ведь не такие? Вы ведь поможете мне? По-настоящему поможете?

Лесков сидел на краю кровати, держа её за руку — за левую, отметил Семён. Его лицо было мягким, сочувствующим. Идеальная маска заботливого лекаря, идеальный образ рыцаря в белом халате.

— Тише, тише, — он погладил её по руке. Нежно, почти интимно. — Всё будет хорошо, Алина. Можно я буду называть вас Алиной?

Она кивнула, глядя на него снизу вверх.

— Алина, мы — не такие, как те… другие. Мы — лучшие лекари империи. Мы прошли через сложнейший отбор, чтобы оказаться здесь. И мы найдём причину. Мы вас вылечим. Я лично прослежу за этим.

— Правда? — в её голосе было столько надежды. Столько веры и… обожания?

— Обещаю, — Лесков улыбнулся. — Вы в надёжных руках.

Семён смотрел на эту сцену. Что-то было не так.

Он не мог сформулировать это чётко. Но интуиция била тревогу.

Слишком много шума. Слишком много версий, которые не стыкуются друг с другом. Зиновьева говорит об иммунодефиците, Тарасов — о гангрене, Коровин молчит в углу и хмурится, Лесков изображает принца на белом коне.

А пациентка плачет и рассказывает о «мясниках».

Мясники. Интересное слово. Не «врачи, которые ошиблись». Не «специалисты, которые не смогли помочь». Мясники. Намеренное оскорбление.

Три клиники отказались от неё. Три. Включая Императорский Медицинский Центр — лучшую больницу империи, где работают светила, где лечат членов императорской семьи.

Они что, все мясники? Все некомпетентны? Все не смогли разобраться в «простом» случае гнойных ран?

Или…

Или они разобрались. И именно поэтому отказались.

Семён посмотрел на раны. Точнее — на повязки, которые их закрывали. Две на животе, справа от пупка. Одна на правом бедре, ближе к паху.

Все — справа. Все — на передней поверхности тела. Все — в пределах досягаемости…

Чего?

Правой руки.

Эта мысль пришла внезапно, как вспышка. Как молния, которая на секунду освещает тёмную комнату.

Почему раны только справа? Почему только спереди? Волчанка не выбирает сторону. Васкулит не знает, где право, где лево. Инфекция распространяется по своим законам