Галактика Белая - Наталья Владимировна Бульба

— За исключением тех, кого готовил Риман Исхантель и иже с ними. — Полковник хоть и продолжил, но был и здесь, и… там.

Лазовски, которого вызволяли из плена долгие полтора года, сумел не только выжить и сохранить себя, но и кое-чему научиться у своего тюремщика. Первым, кто узнал о весьма специфичных техниках, которыми овладевали будущие жрецы высшего посвящения на пути своего самосовершенствования, был именно Шторм. Чисто теоретическими эти знания не остались.

— Фанаты… — вяло прокомментировал слова полковника Орлов. — Отбросы…

— Это по факту, — не согласился с ним Шторм, — а по сути…

— Будь Ильдару нужна марионетка, брат не отказал бы ему в этой просьбе…

— Но Мария до последнего оставалась свободной… — закончил полковник угрюмо. Потом посмотрел на генерала. Взгляд становился все более ясным, незримое уходило из него, оставляя Шторма настоящему: — Не могу! Крутится что-то, но я слишком устал, чтобы поймать.

— Разберешься! — поднимаясь с кресла, уверенно заявил Орлов. Добавил, подначивая: — Я в тебя верю!

Шторм шутки не поддержал, уточнил не без любопытства:

— А ты, вообще-то, зачем приходил?

Вместо ответа генерал лишь дернул плечом. Не говорить же бывшему подчиненному, что хотел лишь отвлечься от собственных проблем — тот и так об этом догадывался.

* * *

Уйти далеко мне не удалось. Темнота закружилась, хлипкий конус света от глимера заметался и… пропал, оставив после себя лишь четкую мысль: «Все…», которая тоже долго не продержалась.

Потом была острая боль, вернувшая меня из чего-то вязкого и липкого, что мешало думать, заставляя все глубже погружаться в себя, растворяться… Когда она ушла, стало не легче — безразличнее. В голове прояснилось, но как-то отстраненно, лишь фиксируя…

Их было шестеро. Экипировка, повадки, оружие… Вольные.

Один смотрел с явным интересом и… недоумением, остальным было все равно… Пустая туба инъектора в руках самого молодого и… симпатичного. Мой взгляд скользнул по маркировке, но не зацепился… незнакомо.

— Сообщи Гроссу, что она — у нас. — В голосе того, единственного, кто проявил эмоции, прозвучало удовлетворение. Но и оно… лишь запомнилось, не вызвав ни малейшего отклика.

— Когда выберемся… — буркнул кто-то из невидимых. Гравитационные носилки, на которые меня уложили, торкнулись — слишком резко перевели регулятор, и мягко поплыли, добавив ощущения покоя…

Спи, малыш, усни котёнок,

Сладких снов тебе, зайчонок.

В небе звёздочки мерцают,

Ветер песню напевает,

Шепчут сказки листья клёна,

Лёгких струн, касаясь томно.

— Немедленно! — рявкнул тот, первый, но я только улыбнулась…

Спи, малыш, усни котёнок,

Сладких снов тебе, зайчонок.

Мой игривый колокольчик,

Непоседливый звоночек,

Ночь укроет одеялом,

Всё укутает туманом.

— Как она? — Вопрос прозвучал неожиданно, вырывая из умиротворения, в котором я парила под мамину колыбельную.

— От «Иглы» еще никто случайно не умирал, — хрипло хохотнул кто-то совсем рядом, но сил, чтобы шевельнуться, не было. Я и не стала…

— Это ты… ему расскажи… — с каким-то садистским удовольствием проговорил незнакомец, породив вокруг тишину. Я даже нашла для нее соответствующий эпитет: могильная. Откуда? Ответить сама себе я на этот вопрос не успела. — Отнесите ее к доку, он знает, что делать…

Спи, малыш, усни котёнок,

Сладких снов тебе, зайчонок.*["1]

Потом опять были обрывки…

Склонившееся ко мне лицо, задумчивый взгляд, недовольство… Весь мир вокруг меня сузился до штрихов, всплывающих в сознании слов, редких ощущений: больно, холодно, неприятно… Меня крутили, поднимали, перекладывали…

Иногда взгляд натыкался на табло времени, фиксируя, как сменяют друг друга вахты и вот тогда где-то за гранью сознания возникала тревога. Она росла, прорываясь необходимостью подняться и… я делала рывок, тут же падая обратно… в пустоту бесчувственности.

Несмотря на беспомощность, в которой если что и давало надежду, так мамина колыбельная, постоянно звучавшая у меня в ушах, одна я не оставалась. Чаще всего замечала двоих.

Один был невысоким, грузным и, что выделяло его из других, старым. Он садился так, что я видела лишь его руку, безвольно лежавшую на колене, и что-то рассказывал, слышимое только ему. Иногда вставал, подходил ко мне, наклонялся и… смотрел. Пристально… безжалостно.

Второй, наоборот, очень молод. Этот постоянно вскакивал с пластикового табурета, проносился мимо, чтобы тут же кинуться обратно, зачем-то размахивая руками. Ладонь была узкой, пальцы — тонкими, музыкальными.

Приближался он, когда я закрывала глаза, все глубже погружаясь в зыбкое марево небытия. Прикасался к моему лицу, трогал губами губы, нежно гладил шею, плечи, никогда не спускаясь ниже. Малейшее мое движение заставляло его отскакивать…

Я старалась не шевелиться. Он был живым, теплым и… от него пахло чем-то знакомым. А еще… когда он был рядом, я видела сны и… чувствовала себя счастливой.

Из одного такого сновидения, наполненного присутствием рядом со мной Карина, Лоры, Леты, мамы, отца, меня вырвал голос. Он был знакомым, хоть я и не слышала его уже очень давно.

Сначала он прозвучал как будто издалека: «Заканчивайте!» — резко и бескомпромиссно, затем уже ближе, с ноткой недовольства:

— Чем здесь воняет?

Его собеседник был мне тоже известен, судя по хватке — капитан, но на этот раз он хоть и не оправдывался, но некоторая напряженность чувствовалась:

— Мы нашли ее в коллекторе, а вы приказали…

— Ты хочешь напомнить мне, что именно я приказал? — недоуменно уточнил мужчина, имя которого крутилось в памяти, но все-таки отказывалось вспоминаться. — Обеспечить полноценный уход!

— Вы запретили ее… трогать. — Капитан явно собирался произнести другое слово, но и это прозвучало весьма красноречиво.

— Я запретил твоим уродам пялиться на нее и распускать руки, — вроде как даже ласково прошептал первый. Я ожидала более грубого продолжения, но, похоже, ошиблась. — Дамир, — теперь в голосе не было даже намека на эмоции, — отнеси ее в мою каюту. — Пауза была короткой, но мгновение тишины неожиданно напугало меня своей остротой и… будущим, со всей ясностью открывшимся передо мной. Я вспомнила его… имя. — И можешь открыть глаза, антидот уже подействовал.

Последнее относилось уже ко мне.

Что ж, он был прав. В той слабости, которую я ощущала, не было безволия, заставляющего воспринимать все отстраненно.

— Ильдар? — продолжая надеяться, что все это лишь галлюцинации, навеянные последними событиями, осторожно уточнила я, выполняя его не просьбу — приказ.

Это был, действительно, он. Психолог, работавший на Штанмаре по контракту с люценианцами…

Как же слепа я была, не опознав в нем выходца с Самаринии! Впрочем, тогда эти льдисто-голубые глаза были значительно более живыми.

— Будет лучше, — Ильдар с едва