Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

class="p1">— Теперь главное, — тихо сказал Лев, и в его голосе прозвучали нотки того азарта, который испытывает учёный перед демонстрацией своего изобретения. — Подайте лапароскоп.

Сестра подала ему металлический цилиндр длиной около тридцати сантиметров и толщиной с палец. На одном конце — окуляр, на другом — система линз и маленькая, но яркая лампочка накаливания, питающаяся от переносного аккумулятора. Аппарат был тяжёлым, неудобным, но это был прорыв.

Лев аккуратно ввёл тубус лапароскопа через разрез в брюшную полость. Ординатор затаил дыхание. Лев прильнул к окуляру.

И мир преобразился. Вместо тёмной раны он увидел освещённую изнутри брюшную полость. Петли кишечника, блестящие, розовые, перистальтирующие. Сальник. И там, в правой подвздошной ямке — то, что он искал. Аппендикс. Утолщённый, гиперемированный, с участками фибринозного налёта. Чётко видна граница воспаления. И главное — нет признаков распространённого перитонита, перфорации ещё не было.

— Видите? — Лев оторвался от окуляра и посмотрел на ординатора. — Воспалённый, но целый. Если бы мы резали по-старинке, «наугад», разрез пришлось бы делать в полтора раза больше. А так… Подайте аппендикулярный зажим.

Дальнейшее было делом техники, отточенным до автоматизма. Под контролем зрения через лапароскоп он провёл инструмент к основанию отростка, наложил зажим, перевязал. Ещё одно движение — и воспалённый аппендикс был мобилизован и выведен в рану.

— Отсекаем, — сказал Лев, и скальпель блеснул в ярком свете операционной лампы.

Через несколько минут отросток лежал в металлическом лотке. Лев снова заглянул в лапароскоп, осмотрел культю — всё сухо, кровотечения нет.

— Санация, и можно ушивать.

Вся операция заняла двадцать пять минут. Когда Лев снял резиновые перчатки, на лице его появилась лёгкая, почти мальчишеская улыбка удовлетворения.

— Вот так, коллеги, — сказал он, глядя на команду. — Мы только что спасли этого парня не только от перитонита, но и от большого шрама, долгого восстановления и риска послеоперационных спаек. Прямая визуализация — это не «кустарщина». Это следующий шаг.

Анна Петровна, отсоединяя пациента от датчиков, ухмыльнулась:

— Главное, чтобы этот следующий шаг не стал для нас последним, если какие-то московские профессора обвинят в шаманстве.

— Пусть попробуют, — спокойно ответил Лев, уже глядя на спящего пациента, которого санитары аккуратно перекладывали на каталку. — У нас на руках лучший аргумент — живой и почти не порезанный пациент. В мире бюрократии такой аргумент часто самый слабый. Но в нашей профессии — единственный, который имеет значение.

Он вышел из операционной, чувствуя приятную, чистую усталость в мышцах. На несколько десятков минут он снова стал просто мастером своего дела. И это ощущение было бесценным островком простоты в океане предстоящих сложностей.

* * *

Кабинет главного архитектора «Ковчега» Виктора Ильича Сомова больше походил на чертёжный цех или картографический отдел генштаба. Весь пол, большой стол и даже часть стены были завалены рулонами ватмана, испещрёнными тонкими линиями, условными обозначениями и аккуратными подписями. В воздухе висели запах туши, целлулоида и крепкого, перестоявшего чая.

Сам Сомов, сухощавый, лысеющий человек в безупречно отглаженной рубашке и подтяжках, стоял, склонившись над кульманом. Рядом, щурясь через толстые линзы очков, его коллега Павел Андреевич Колесников что-то измерял кронциркулем.

Лев вошёл без стука. Оба архитектора вздрогнули и выпрямились, как школьники, застигнутые за подсказкой.

— Товарищ директор! Мы как раз…

— Не отвлекайтесь, — Лев махнул рукой, подходя к столу, на котором был развёрнут генеральный план «Здравницы». Это был шедевр инженерной мысли 1945 года: чёткие кварталы будущих клиник, исследовательских корпусов, жилых домов, парков, даже своего рода стадиона и дома культуры. Город-мечта. Город-утопия.

Лев долго молча смотрел на чертёж, его глаза бегали по линиям, словно вычитывая невидимый текст. Сомов и Колесников переглянулись, чувствуя нарастающее напряжение.

— Виктор Ильич, Павел Андреевич, — наконец заговорил Лев, и голос его был задумчивым, без обычной резкости. — Проект грандиозный. Но мне нужны внесения изменений. Сейчас.

Сомов побледнел.

— Лев Борисович… но рабочее проектирование… мы уже закладываем фундаменты весной… любые изменения…

— Я понимаю, — перебил Лев. Он взял со стола острый, тонкий карандаш. — Я не буду трогать основные объёмы. Только вот здесь, здесь… и здесь. — Он лёгкими, но уверенными движениями обвёл три свободных участка на плане, расположенных между основными корпусами. — Эти территории оставить свободными. Не парки, не скверы. Просто свободные, незастроенные площадки.

Колесников смотрел, открыв рот.

— Но… для чего? Резерв для будущих корпусов? Но мы же можем запроектировать их сейчас…

— Нет, — твёрдо сказал Лев. — Не корпуса. Фундаменты. Более глубокие, чем вы закладываете для остальных зданий. На два, а лучше на три метра ниже нулевой отметки.

В кабинете повисла гробовая тишина. Архитекторы смотрели на него, как на сумасшедшего.

— Лев Борисович, — осторожно начал Сомов, — такие заглубления… это колоссальные затраты, гидроизоляция, дренаж… Для чего? Бомбоубежища? У нас уже есть…

— Не бомбоубежища, — Лев отложил карандаш. Его лицо было непроницаемо. — Это стратегический резерв. Просто запланируйте подведение к этим точкам всех основных коммуникаций: воды, канализации, электричества — с двукратным запасом по мощности. И отдельную, усиленную вентиляцию с возможностью создания избыточного давления и тонкой очистки воздуха.

Он видел полное непонимание в их глазах. Они думали о надземных этажах, о фасадах, о планировках. Они не могли думать о том, о чём думал он. Лифты вниз. На три этажа ниже земли. Толстенные стены из свинца и бетона. Помещения для циклотронов, если удастся их заполучить. Для первых, чудовищно примитивных по меркам его прошлого, но невероятных для этого времени компьютерных томографов. Операционные для работы с радиоизотопами. Лаборатории радиобиологии. Всё то, что станет медициной через двадцать, тридцать лет. То, о чём они не смеют даже мечтать. Но я-то знаю. И я должен заложить для этого место. Сейчас. Пока есть возможность, пока идёт проектирование, пока можно всё объяснить «стратегическим резервом».

Вслух же он сказал сухо и безапелляционно:

— Это моё личное требование. Вне сметы, вне обсуждения с комиссиями из Наркомздрава. Выполните это как техническое задание директора. И, — он посмотрел на них поочерёдно, и во взгляде его появилась сталь, — главное, никому. Никаких пояснений. Это просто «резервные площади под будущие спецобъекты». Всё.

Сомов глотнул, кивнул. Он привык к странным, гениальным прозрениям своего руководителя. Это было ещё одно из них. Непонятное, дорогое, но, наверное, необходимое.

— Будет сделано, Лев Борисович. Внесём в рабочие чертежи как «зоны А, Б, В с особыми условиями застройки».

— Отлично, — Лев уже поворачивался к выходу. На пороге он обернулся. — И, Виктор Ильич… спасибо. Я знаю, что ломаю вам все планы. Но поверьте, это нужно. Для того «Ковчега», который будет здесь через двадцать лет.

Он вышел, оставив двух мастеров в океане ватмана и тревожных догадок. Колесников снял очки и протёр