Патруль 3 - Макс Гудвин

— Вы же знаете, какая у нас работа. Трупы, бомжи дерущиеся за бутылку, перестрелки на стройках, откуда-то взявшиеся бандиты с гранатомётами… А я каждый день вижу, во что превращаются люди. И вижу, что происходит с теми, кто пытается этому противостоять. Мои родители — хорошие, простые люди. Отец — учитель, мама — бухгалтер. Они живут в своём мирке, где самое страшное — это квартплата.

— Когда началось то дело со мной… они сходили бы с ума от беспомощности. Мама плакала бы, отец метался, пытался бы взять кредит на адвоката. А звонки от «доброжелателей»? От журналистов? Они бы сыпались и к ним тоже. Я видел бы, как они тают на глазах. И сам, превращаясь в не механизм закона, а в разбалансированное нечто, которому, как вы правда заметили, и оружие-то не должны были давать.

Я внес их в черный список не потому, что я на них зол или у нас конфликт. Я сделал это, чтобы оградить их. Чтобы мои рабочие проблемы, наш грязный и опасный мир, не лезли к ним в дом через телефонную трубку. Чтобы они могли спать по ночам, не думая, что следующей ночью позвонят и скажут: «А вы знаете, ваш сын подозревается в торговле наркотиками?» Чтобы они не стали мишенью для тех, с кем я могу пересечься на работе.

Вы скажете, что это побег. Да, это побег. Это незрело? Возможно. Но это был мой способ их защитить. Сейчас, когда всё устаканилось, я, конечно, с ними свяжусь. Объясню. Но мне нужно было это время. Время, чтобы самому понять, что я делаю, и принять, что теперь моя жизнь — это эта вот работа, беготня в бронежилете и через раз пытающиеся меня задеть жулики. И тащить в это всё своих близких… Я не имею права.

Понимаете, Оксана Евгеньевна? Проблема не в том, что я ссорюсь с родителями. Проблема в том, что я их слишком сильно люблю, чтобы позволить своей работе их сожрать. И пока я не нашёл баланса… легче было просто поставить стену в виде ЧСа.

Если это делает меня психологически нестабильным — напишите, что вам угодно. Но для меня это был акт ответственности. Пусть и кривой; в отличие от вас, я высшее образование не заканчивал, — закончил я.

— У вас, я слышала, был конфликт с Прутом Николаем Максимовичем? — задала она вопрос после короткого кивка.

— Мне очень жаль, что он ваш начальник. Я до сих пор считаю, что он херовый кадровик, я это ему в лицо говорил и, если надо, скажу ещё раз, — произнёс я.

— Я не о том. Вы же понимаете, что теперь выше прапорщика вы не поднимитесь, а вас хвалят, вон, СОБРы о вас говорили.

— Откуда вы знаете, что обо мне говорили в СОБРе? — спросил я.

— У меня там мужчина служит, — коротко ответила она.

— Оксана Евгеньевна, я не считаю, что офицерские звёзды — это что-то значимое, — произнёс я, вспоминая мою прошлую майорскую инкарнацию. — Я также считаю, что на земле должны быть грамотные сержанты для решения любых задач на самой близкой к гражданским людям линии. И даже если бы не Прут, что мне эти звёзды? Чуть больше к зарплате, а потом, как Потапов Николай Павлович, матом на личный состав орать? Он же не потому орёт, что он с ума сошёл, — у него психика так защищается. Вот, кстати, ваши бы вопросы ему задать.

— Вам, Вячеслав, офицерское не светит потому, что у вас нет даже технического образования, вас трижды отчисляли из техникума, из техникума, Вячеслав Игоревич. И вообще, я смотрю и слушаю вас и не понимаю: я вижу перед собой умного, перспективного парня, о котором все говорят только хорошее. Почему у вас в личном деле это всё не отражено?

— Не могу знать, товарищ старший лейтенант, — проговорил я, хотя хотелось добавить: кто из нас кадровик, я или ты? Не отражено — отражайте.

— Может, вам помочь доучиться в техникуме? А с образованием попробуете уволиться и восстановиться уже в СОБР? — спросила она.

Оксана, а кто у тебя мужчина там? Что через тебя такие вопросы решил решать. Приятно, конечно, но в техникуме же учиться надо, а как я буду учиться, если я всегда не хочу? Кроме того, гасконец с детства академик! Да и дались мне ваши звёзды, плавали, знаем… Но сказать надо иное, чтобы отстала раз и навсегда.

— Я на определённом этапе понял, что я не технического склада ума, — выдохнул я.

— Ну тогда давайте поступим в Педагогический колледж заочно? Три года, и вы с образованием… — произнесла она.

— А давайте! — кивнул я назойливой психологине.

За три года можно с моей жизнью тридцать три раза умереть и не воскреснуть. Ещё шины надо поменять на «Бэхе», а то возьмут на посту ГАИ со слепком — придётся по своим стрелять, чего я не хотел бы никак. Но, как говорят в Америке прежде, чем убиться о полицейских: «В тюрьму я больше не вернусь!»

— Вот и чудесно, давайте я распечатаю заявление и мы вас туда устроим, а ваши оценки из техникума во многом перекачнутся, вы главное справку оттуда возьмите.

— Есть взять справку, — кивнул я, вставая.

— НУ, КА, СЯДЬ! Я ТЕБЯ ЕЩЁ НЕ ОТПУСКАЛА!!! — вдруг рявкнула она, вскочив с кресла, опрокидывая его назад, а окно за её спиной свернуло ярким ослепляющим светом.

— Что? — переспросил я, стоя и нависая над столом.

— Всего вам доброго, берегите родителей, — говорю, — мягко и даже покровительственно произнесла она, уводя от меня свой взгляд.

Она снова сидела на кресле, которое и не было никуда опрокинуто и этим самым заставила меня усомниться в увиденном и услышанном.

Лёгкий звон в ушах и ослепление от вспышки чуть не помешало мне выйти из кабинета. Но я справился и, облокотившись на перила напротив кабинета начальника, медленно и глубоко вдыхал воздух. Это что такое было?

Галлюцинация? На фоне недосыпа и стресса. И ведь такая яркая. Эмоционально окрашенная. Ну, как бы, есть из-за чего: я напомню, в своих двух жизнях, этой и прошлой, столько людей уничтожил. Благо, пить завязал, благодаря обещанию спортикам, так можно и кукухой поехать. Как говорят современные наркоманы бэд-трип словить.

Я стоял, а этажом выше было слышно, как Приматов ведёт лекцию, скучно читая какой-то приказ. Ему самому было это не интересно но должностные обязанности заместителя командира роты по кадрово-воспитательной работе заставляли его