Найденные судьбы - Елена Зауэр

Как же я не хотела уезжать от моей тётеньки. Но папаня отодрал меня от неё, запихнул в повозку, и погнал лошадей, тётка еле успела мне мои нехитрые пожитки в руки сунуть.

А на княжьем подворье всё незнакомое, непривычное. Мачеха исподлобья смотрит, не довольная. Только бабка приветливо меня встретила.

— Здравствуй, Марьяша, здравствуй, внученька, — говорит.

Бабка-то Ксения хорошая. Она меня после мамкиной смерти приходила навещать изредка. Жалела меня.

— С нами, — говорит, — пока жить будешь. А там просватают тебя, и в мужний дом перейдёшь. Папаня-то о тебе уже сговорился. Хорошего жениха тебе подыскал.

Вот, как папаня мной распорядился. И меня ни о чём не спросил. Интересно, когда-нибудь это прекратится? Станут ли девки пусть хоть в далёком будущем по своей воле замуж выходить? Хотелось бы мне на такие времена посмотреть!

____________________________

Брюхатая, тяжелая * — старорусские синонимы слову «беременная», а ещё «непраздная», «на сносях», «в тягости» и «грузная».

Глава 5. Марьяна

Частенько я мечтала о другой доле. Чтобы не надо было вставать до свету, чтобы хлебы сами пеклись, и коровы сами доились. А у девок воля была от родительского да барского гнёта.

Хотя, мне на судьбу грех было жаловаться. Пусть и росла я сироткой-приживалкой в тёткином доме, только там меня никто не забижал, да не притеснял. И наряды дядька мне с ярмарки возил как родной дочке, и даже красные сапожки у меня были припасены.

Пока родитель мой за мной не явился, у меня жизнь была привольная да счастливая. И на посиделки я бегала, и на Святцы собирались гадали, и так…

Нет, дружочка по сердцу у меня ещё не было, как у подруг моих. Вон Тоська за огороды к Васеньке своему каждую ночь бегала. Да и Глашка тоже хороша, Игнашке себя после посиделок провожать дозволяла. А я никого до себя не подпускала, но один парнишка на меня заглядывался. И я иногда на него посматривала исподтишка. Ладный такой, не из нашего села. И чего он на наших посиделках забыл? Каждый вечер приходит.

А теперь уж и не свижусь с ним более.

И так мне себя жалко стало, что я заплакала. А эта тётка, что тёть Катей назвалась, ещё громче закричала:

— Да, позовите уже кто-нибудь врача!

— Чего ты кричишь, Екатерина Дмитриевна? — спросил приятный женский голос.

Сквозь слёзы я рассмотрела в дверях горницы ещё одну бабу, тоже наряженную в рубаху и шаровары.

— Елена Васильевна, тут с Самойловой что-то неладное! — ответила тёть Катя и показала на меня. — Говорит, что не помнит ничего. И в истерику впала.

— Ну, уколи ей чего-нибудь успокоительного, да психиатра на завтра позови, — проговорила вошедшая, не глядя на меня. — Будто не знаешь, что делать в таких случаях?

— А анализы как же? — спросила моя якобы знакомая.

— Ничего с ней до завтра без анализов не случиться! — ответила вредная баба.

Я сразу по лицу поняла, что она противная. Такую морду скривила: на сраной козе не подъедешь. И тёть Катя её, вестимо, терпеть не может.

— Елена Васильевна, посмотрели бы Вы её, а? — попросила тёть Катя. — Тонус ведь у неё, а до родов ещё две недели.

— Ну и что? — лениво отозвалась Елена Васильевна уже собираясь выходить. — Ничего с твоей Самойловой не случится! Поспит до завтра, а там уже понедельник! Заведующая с ней разбираться будет!

— А вдруг она ночью в окно выйдет? — подала вдруг голос одна из молодух. — Я слышала о таких случаях! Вы уж будьте добры, примите меры! А то я в страховую позвоню!

— А ты, Краснова, слишком много сплетен слушаешь! — огрызнулась Елена Васильевна. — Лучше бы ты с таким же усердием режим соблюдала, да курить бросила!

Я не ослышалась? Эта молодуха курит табак, как мужик? Я ни разу не видела курящую бабу, и уставилась на Краснову, как на чудо.

В углу захихикали.

— Тебя, Демьянова, это тоже касается! — выкрикнула Елена Васильевна.

— А я что? Я ничего, Елена Васильевна, — послышался хриплый голос, — это я над фильмом смеюсь. «Янки в Африке» не смотрели? Старый такой фильм, тут момент такой ржачный!

— Тебе, Демьянова, всё бы поржать! — буркнула Елена Васильевна. — Тебя уже какой по счёту муж перед родами бросает?

— И чего? — откликнулась та, которую назвали Демьяновой. Она поднялась со своей кровати и встала рядом с вредной бабой. Была она не молода, её кудрявые волосы были какого-то морковного цвета. Я такого ещё ни у кого не видела. Наряжена она была в какие-то совсем коротенькие штанишки, они даже мягкое место не прикрывали, и в прозрачную рубашонку на тоненьких тесёмках. А живот у неё был даже поболе моего. Он торчал из-под этой рубашонки. И бабёнка его даже не пыталась прикрыть.

— Плакать мне теперь что ли по-Вашему? — злобно зыркнула глазами на Елену Васильевну Дементьева. — Бросил и бросил! Ещё не известно, кому больше пользы от этого!

— И какая тебе-то польза, — мерзко засмеялась противная тётка, — пятого спиногрыза нянькать? А через год за шестым придёшь?

В горнице стало тихо-тихо. Все с интересом следили за этой перепалкой. Я тоже, хотя и не понимала половину из того, о чём говорили эти бабёнки.

— А это уже не твоя забота, докторша! — презрительно прищурившись, ответила Дементьева. — Захочу и приду! А ты вот хоть одного роди, попробуй.

Елена Васильевна открыла рот, схватилась за грудь и выскочила из горницы.

— Зря ты так с ней, — покачала головой тёть Катя. — Несчастный она человек.

— А нечего было на аборты по юности бегать, — огрызнулась Дементьева, — тогда бы уж один раз точно счастливой была.

— Она и не бегала, — ответила тёть Катя, — выкинула на позднем сроке два раза, а потом больше забеременеть не смогла.

— Всё-равно это не даёт ей права так с нами разговаривать! — упёрлась молодуха. По выражению её лица было видно, что докторшу ей совсем не жаль.

Докторша. Это же доктор, только баба? Я и помыслить не могла, что такое может быть! Про мужиков-то я слыхала. Говорили, что в городах такие есть и даже простым людям к ним обратиться можно, они от хворей пилюли и порошки давали. А у нас в селе всех лечила знахарка баб Дуня травками и добрым словом. Ещё лекарь был, Трофим Петрович, но он только князя лечил да девок осматривал на предмет чистоты телесной перед поступлением на службу в княжий терем. Меня тоже осматривал. При воспоминании об этом бесстыдстве, я перестала плакать, и щёки мои заалели.

— Ну, что Мариночка? — услышала я голос тёть Кати. —