Ева особого назначения - Майя Грин

— Слышал, — шепотом начал Петров, оглядываясь на удаляющуюся спину инструктора, — она позавчера уезжала. На целый день. Говорят, в столицу.

— И что? — буркнул Селезнёв, вытирая лицо рукавом гимнастёрки. — У всех бывают дела.

— Дела... — усмехнулся Петров. — Мой двоюродный брат служит в канцелярии. Так вот, он говорит, что в тот день как раз была массовая церемония по той самой... программе. Стабилизация дара, всё такое. И она была в списке. Он видел.

Селезнёв замер. До него постепенно доходил смысл сказанного.

— Ты хочешь сказать, что сержант Громова... — он не решался договорить.

— Ага. Она теперь... замужем. — Петров выдохнул это слово с почти суеверным ужасом.

Они молча представили себе человека, который смог стать мужем их инструктора. Воображение рисовало то гору мышц с лицом гориллы, то древнего мага-отшельника с седой бородой до пояса.

— Кому она нужна? — наконец выдавил Селезнёв. — Она же тебя с одного удара...

— А ты подумай! — шикнул Петров. — Её же не спросили. Вызвали указом, как и всех. Просто... — он снова оглянулся, — представь, какой силой должен обладать маг, чтобы его ей в мужья назначили. Чтобы они друг друга стабилизировали.

Оба замолчали, осознавая масштаб. Если тера Громова — это сила природы, то её муж... это должно быть нечто сопоставимое. Стихия. Катастрофа. И он мог появиться тут, на их голову? Они сдохнут.

В этот момент из-за угла казармы появилась тень. Курсанты вздрогнули.

Тера Громова стояла и смотрела на них. Она не ушла и всё слышала. В её серых глазах не было гнева, только холодная тяжесть.

— Курсант Петров. Курсант Селезнёв.

Негромкий голос показался им раскатом грома.

— Похоже, энергия у вас ещё осталась, раз хватает сил на сплетни. Отлично. Дополнительные двадцать кругов с полной выкладкой. Бегом. Пока не отвалятся ноги. Может быть, тогда ваши мозги перестанут заниматься ерундой и сосредоточатся на выживании.

— Так точно, товарищ сержант! — выдохнули они хором и рванули к полосе, не чувствуя под собой ног.

Ева проводила их взглядом. Ни капли смущения, ни тени сомнения. Только лёгкое раздражение. Её личная жизнь не касалась никого, особенно этих пацанов. Её дело — делать из них солдат, а не обсуждать царские указы.

Ева повернулась и пошла в сторону своего кабинета, мысленно составляя новый, ещё более изощрённый комплекс упражнений. Если у них есть время на глупости, значит, она их недостаточно нагружает.

Брак был её личным делом и проблемой того недотёпы в столице. Здесь же, на плацу, существовали только она, ветер с границы и двадцать курсантов, которых она обязана была уберечь от смерти. Всё остальное было белым шумом, который можно игнорировать.

***

Ева.

Когда дверь моей служебной комнаты в казарме закрывается на замок, сержант Громова перестаёт существовать. Остаюсь просто я — Ева.

Комната довольно аскетичная, но мне нравится. Идеально застеленная койка, аккуратно развешенная форма, стол с докладными, но есть здесь и вещи, не имеющие отношения к службе. Никто не видит, как я, смыв пот и грязь, завариваю чай — ромашковый, с мёдом. Достаю старую потёртую жестянку из-под леденцов, сажусь на край кровати и открываю. Внутри — мои сокровища.

Выцветшая фотография родителей, где они смеются, обнявшись. Я ставлю её на тумбочку, всего на пару минут, пока пью свой травяной чай.

Записочка от бабушки Риммы, написанная корявым почерком: «Евонька, не гонись за силой, гонись за правдой. А сила сама тебя догонит». Я знаю эти слова наизусть, но каждый вечер перечитываю.

Засушенные цветки лаванды. Мама выращивала. Столько лет прошло, а для меня эти цветы всё ещё пахнут мамой.

Маленькая коробочка. Там лежат серёжки-гвоздики с крошкой магического искрита — подарок бабушки Риммы на шестнадцатилетие. Я почти не надеваю их, но иногда достаю. Они лежат на моей ладони, холодные и прекрасные, напоминая о том, что где-то глубоко внутри меня есть девушка, которая могла бы носить платья.

Я не позволяю себе задерживаться здесь надолго. Пять-десять минут тишины, вкус тёплого чая, прикосновение к памяти — и жестяная коробка с щелчком закрывается, возвращаясь в своё укрытие. А я снова превращаюсь в сержанта Громову.

Эти минуты — моя главная тайна. Не брак, не фамилия, а вот эта коробка, в которой хранятся милые сердцу вещицы. Только это и позволяет мне оставаться сержантом Громовой, которую так боятся курсанты.

Глава 4. Иллюзия нормы.

Тер Батин.

Возвращение в Академию магических наук после храма напоминало отступление после неудачной разведки. Ты цел, формально миссия выполнена, но внутри всё перевёрнуто и горит от унизительного осознания провала, которого не должно было случиться. Я вышел из казённого магомобиля у ворот, кивнув своим молчаливым «проводникам». Они уехали, а я замер на мгновение, втягивая в лёгкие знакомый запах скошенной травы, магической пыли и вечного камня старинных зданий. Мой мир. Предсказуемый, структурированный, подконтрольный.

Первый и главный пункт — спортзал. Студенты не должны были видеть ни тени сомнений, только железную уверенность, граничащую с безразличием. Это было моей лучшей бронёй.

«Вернусь, проверю, как вы отработали удар» . Мои же слова, брошенные на прощание, стали маяком. Хорошо. Хотя бы здесь всё останется по-моему.

Зал встретил меня звоном дерева и сдавленными возгласами. Первокурсники, мокрые от пота, всё ещё лупили по манекенам. Увидев меня, они застыли, как вкопанные, в немой позе приветствия.

— Вольно, — отрубил я, скидывая пиджак на ближайшую скамью. Плечи сами собой расправились, спина выпрямилась — отработанная годами командирская выправка. — Показывайте, чего достигли за время моего отсутствия. В парах. Боевые комбинации.

Они засуетились, но быстро нашли пары. Я прошёлся между ними, холодным, оценивающим взглядом сканируя каждое движение. Техника была неровной, но виден был прогресс. Перспектива моего возвращения сработала отлично.

— Колено, Фёдоров! Деточка, ты что, танцуешь? Это удар на поражение, а не реверанс! — мой голос жёстко прокатился по залу. — Ещё раз. И пока не получится, не отходим.

Студент покраснел, но собрался и выполнил приём почти безупречно. Я кивнул, уже переведя взгляд на следующую пару.

Эта работа — физическая, конкретная, требующая полного погружения — была глотком чистого воздуха. Здесь не было места мыслям о храме, о её взгляде, о том, как легко она вычеркнула меня из своего уравнения. Здесь был только я, мои знания и двадцать парней, которые должны были научиться выживать. Хоть и гражданская академия, но