Две жизни - Владарг Дельсат

Гриша выздоровеет. Возьмёт ли он меня с собой, чтобы убивать фашистов, или бросит опять одну? Не знаю, а спрашивать боюсь. Не хочу, чтобы он мне врал, просто совсем не хочу, потому что я тогда в нём разочаруюсь…

Ну а пока что он мне рассказывает очень много всего о лесе, о том, как себя звери ведут, ну, кроме двуногих, конечно. И учит целиться, прижимать приклад к плечу и щёлкать курком, потому что стрелять мы не рискуем — патронов почитай что нет, да и услышать могут. А нам обоим совсем не надо, чтобы фашисты услышали, потому что тогда они придут нас убивать.

Мой страх почти исчезает, потому что меня защищает дядя Гриша, а с ним мне совсем-пресовсем не страшно, вот я и не боюсь. Засыпая, мечтаю о том времени, когда закончится война и меня возьмут в сёстры… а лучше — в дочки.

Наши

Всё-таки я слишком расслабилась. Привычно уйдя за водой, вдруг слышу выстрел. Присев в первый момент, затем сломя голову бегу к дяде Грише, а там…

На поляне обнаруживаются двое, они в костюмах совсем не военных — серый пиджак, серые штаны, повязка какая-то на руке. У них в руках винтовки. Я, обрадованная тем, что это не немцы, выскакиваю им навстречу, чтобы попросить с дядей Гришей помочь, но вот то, что это враги, понимаю слишком поздно.

— Дяденьки! Дяденьки! — тараторю я. — Помогите с дядей Гришей!

— Сейчас поможем, — ухмыляется один из них и резко хватает меня за волосы.

Он тащит меня к своим штанам, я пытаюсь вырваться, кусаю его, кажется, даже удачно, отчего лечу на землю, и… с меня срывают одежду, но я всё равно сопротивляюсь. Один из них кричит непонятно — и приходит боль. Она становится всё сильнее, потом что-то бьёт меня по голове, и я умираю, услышав в последний момент звук, на треск похожий.

Смерть какая-то странная: боли я почти не чувствую и плыву по какой-то чёрной реке. Плыву, но никуда не уплываю. Я теперь вечно буду в этой реке? И почему тогда боль чувствуется, пусть как будто через подушку, но есть же. Стоит мне об этом подумать, как меня будто молнией прошивает, отчего я вскрикиваю. И вот тут боль возвращается, она такая сильная, что я хочу обратно в реку…

— Потерпи, маленькая, — слышу я женский голос с ласковыми интонациями. — Сейчас дойдём и поможем тебе.

Я не могу сказать ни слова, но интонации у незнакомки такие… Я согласна на боль, лишь бы со мной так разговаривали. При этом мне кажется, я не умерла, а если и умерла, то пусть хоть на сковородке жарят, но чтобы так ласково разговаривали. Наверное, меня поджарили уже или в котёл со смолой намакали, а теперь немного погладят и опять будут? Значит, я плохая девочка?

— Света, что это? — интересуется кто-то суровым голосом. Скорее всего, главный чёрт.

— Это девочка, товарищ старший лейтенант, — сообщает та, что несёт меня. — Почти забили её полицаи. Не могли же мы…

— Не могли, — соглашается с ней главный чёрт. — Неси в лазарет.

— Терпи, маленькая, — это Света ко мне обращается, у неё голос сразу такой ласковый становится, что хоть плачь. — Совсем чуть-чуть осталось.

Я пытаюсь открыть рот, но понимаю, что ничего сказать не могу, и ещё от боли шевелиться тоже не получается. Это меня пугает, но не сильно, потому что если я уже в аду, как одна девочка рассказывала, то пугаться как-то поздно, нужно ждать, когда опять в горячую смолу макать начнут.

— Девочка лет девяти, — говорит эта самая Света кому-то. — Рядом труп бойца, два полицая избивали ребёнка. Видимо, она ухаживала, вот они её…

— Всё понятно, Света, — доносится до меня ещё один голос. — Иди с миром, а мы нашу маленькую лечить будем… Вера! Поди сюда!

Я стараюсь не кричать, хотя очень больно, а со мной что-то делают. По-моему, раздевают и моют, но точно сказать не могу, потому что больно очень. Кажется, я вся — сплошной комок боли, только одно помогает — ласка в голосах женщин, которые мной сейчас занимаются. Из того, что они говорят, я понимаю: дядю Гришу убили плохие люди, а со мной нехорошее сделать хотели, но я кусалась и разозлила их, поэтому меня сильно побили, но убить не успели, их самих поубивали неизвестно откуда взявшиеся наши. А меня принесли туда, где они живут, и теперь лечить будут.

— Говорить, похоже, не может, — озабоченно замечает та, кого зовут Варварой Дмитриевной. — Не бойся, маленькая, мы всё поправим. Ты выздоровеешь, обязательно.

— Малышка совсем… — вздыхает Вера.

Я их только по голосам различаю, потому что глаза почему-то не открываются совсем. Меня чем-то мажут, а потом и во что-то заворачивают. Наверное, это бинт, потому что во что ещё завернуть можно? Я стараюсь не плакать, чтобы меня ещё погладили. И Вера гладит, отчего глаза мои всё-таки открываются. Мне сразу же дают водички немного.

— Вот так, попей, — улыбается мне Вера. У неё круглое лицо с голубыми глазами, военная форма, на которую сверху белый халат наброшен. — Надо попить, чтобы было чем плакать, а чуть опосля и поедим, хорошо?

Я осторожно киваю, стараясь не разбередить головную боль. Лежу я на кровати или чём-то похожем, вокруг стены, и даже потолок есть. Значит, это дом. Вера разговаривает со мной так ласково-ласково, гладит ещё и вообще далеко не отходит, как будто я ей чем-то дорога. Форма на ней точно наша, значит, не убьёт. Вот и хорошо, наверное…

— Что у вас тут? — в комнату входит высокий мужчина, наверное, командир.

— Девочка не говорит, но боль терпит, при этом тянется к ласке, — сообщает ему Вера. — Думаю, вся семья на её глазах погибла, да ещё коллаборационисты за малым не убили, вот и… Пусть остаётся, товарищ капитан госбезопасности, а?

— Не группа, а цирк на колёсах… — вздыхает тот, но кивает, а потом гладит меня по голове. — Ладно, мы не звери. Но ты понимаешь, как это опасно?

— Увидят её такой полицаи… — начинает Вера, на что командир просто кивает.

Они знают что-то, что мне неизвестно. Очень любопытно, конечно, но я пока не говорящая, поэтому молчу и жду, что будет дальше. А дальше Вера садится рядом со мной и тихим голосом рассказывает мне о том, кто они такие и почему для меня опасно с ними, но я с трудом поднимаю руку, чтобы вцепиться в её юбку и не отпускать.

— Не бойся, маленькая, ты останешься