Не та война 3 - Роман Тард

— Сергей Николаич, — Ковальчук сзади, — нам с тобой — третья от церкви. Ондровец. — Кто такой? — А Бог его знает. Хата как хата. Бугров записал.

Хата как хата. Я открыл дверь, нагнулся под притолокой и вошёл с Ковальчуком за спиной. В сенях, слева у стены, стоял большой деревянный сундук, тёмный от времени, на нём — старая медная застёжка и крышка, осевшая на полпальца внутрь. Из сундука пахло шерстью, полынью и старым деревом. Бугров сказал — не трогать; я и не собирался.

В первой комнате — она же была и единственная — тёплый воздух ударил в лицо так, что глаза сразу заслезились: после восьми часов мороза любое тепло режет. В углу у внешней стены стояла большая белёная печь с лежанкой, чуть пожелтевшая от копоти у заслонки. На лежанке, прижавшись к стене, сидела пожилая женщина в платке. Она не встала. На лавке у стола — старик в овчинной безрукавке поверх рубахи. Он тоже не встал. Он смотрел на меня, не отрываясь, ровным взглядом, в котором не было ни страха, ни злобы, ни даже любопытства. Он смотрел, как смотрят на дождь в окно: дождь идёт, и что с этим делать.

— Добрый вечер, — сказал я по-русски. Он не ответил. — Dobrý večer, — попробовал я. Он чуть наклонил голову. Это было не приветствие. Это было — расслышал.

Ковальчук за моей спиной поставил на пол вещмешок и шинель. Я снял свою; крюков на стене было два, оба — пустые. По ним я понял, что когда-то здесь висело ружьё, и его когда-то унесли — сами или по реквизиции, — а после ружья крюки больше ни для чего не пригодились. Я повесил шинель на левый. Ковальчук свою — на правый.

— Йозеф Ондровец? — спросил я, припомнив бугровский блокнот. Старик кивнул один раз. Маленькое движение головы, скорее подтверждение факта, чем согласие. — Wir bleiben hier, — сказал я. — Eine Woche, vielleicht zwei.

Он смотрел. Не отвёл глаз. Перевёл взгляд на Ковальчука, потом снова на меня. На столе у него стояла глиняная кружка с какой-то тёмной водой — не чай, не цикорий. Он взял кружку, отпил, поставил обратно. И снова смотрел — терпеливо.

В углу, над столом, висела икона. Богородица с младенцем — но не нашего письма. Лик у Богородицы был узкий, тонкий, восточно-словацкий; младенец держал в руке свиток, не яблоко; вокруг венца — пять синих звёзд. Униатская, восемнадцатого века, скромного письма. На самом столе, под выцветшей полотняной скатертью с красным узором по краю, в глиняной кружечке без ручки стоял маленький засушенный букет: полынь и зверобой, с чем-то ещё — я не разобрал, может быть, вереск. По осени собран, к печи приготовлен, на стол поставлен — жить. Зимний букет.

Чуть выше иконы — фотография. Молодой человек в форме. Я подошёл ближе и увидел: австро-венгерская пехота, образец примерно семидесятого года. Кепи с двуглавым орлом. Молодой Ондровец стоял прямо, опершись на ружьё, как тогда было модно фотографироваться, и смотрел в объектив с тем же ровным выражением, что и старый Ондровец сейчас на меня.

Это меня остановило.

Я знал, что они подданные. Я об этом знал умом — на карте, в плане, в приказе. Но карта была в штабе, а плану я не верил с октября. А здесь, на стене, в хате, висел молодой Йозеф Ондровец в форме армии, против которой мы воевали. Я не мог оскорбиться этой фотографией — она висела у него дома; и я, я был тот, кто пришёл в его дом, не он ко мне. Но и забыть про неё я тоже не мог. Сколько ему было на снимке — восемнадцать, девятнадцать? Значит, призыв шестьдесят восьмого, шестьдесят девятого. Кёниггрец уже отвоевали; до Боснии — почти десять лет; Ондровец должен был служить в спокойное время, гарнизонно, скорее всего где-нибудь в Кашшау или Прешове, и вернулся в эту хату с этим ружьём, которого теперь над лавкой нет.

Жена встала с лежанки.

Это движение — медленное, аккуратное, без слова — я запомню. Она встала, прошла к печи, открыла заслонку. Заслонка скрипнула один раз. Внутри что-то стояло — горшок. Запах ударил: варёная капуста с тмином, и что-то ещё — может быть, копчёное сало. Запах был старый, не сегодняшний; еду они грели, не варили заново.

Она поставила на стол кружку — нам. Хлеб — твёрдый, чёрный, с грубой коркой. Сало — толстый ломоть, в желтоватой шкурке, с тёмными зёрнами тмина под кожей. Нож — один, общий, на середину стола.

Всё это — без слова.

— Спасибо, — сказал я. — Ďakujem.

Она ещё раз чуть наклонила голову — как старик. Это движение было у них одинаковое; за сорок лет жизни рядом такие вещи становятся семейным жестом.

Мы ели стоя. Ковальчук сел на лавку, я остался у стола; садиться при хозяевах, которые сами не сели, мне показалось неправильно. Хлеб был сухой, крепкий, ломался с хрустом. Сало — солёное, плотное, с явным вкусом тмина и буковой щепы; коптили, видимо, на чердаке, на сухой буковой стружке, по-карпатски, с лавровым листом. На вторую минуту я понял, что давно не ел горячего, и что тёплая вода в кружке — это не цикорий, а слабый отвар каких-то трав. Я отпил. Полынь. И зверобой. То же, что в букете на столе. Они весь год пьют свою летнюю гряду.

Жена снова села на лежанку. Старик не двигался.

Ковальчук негромко: — Серёг. — Что? — Та ничего. Так.

Я понял. Он хотел сказать: ну вот мы и в Венгрии. Но не стал — потому что это сказать здесь, у этих людей, было бы — что-то. Не оскорбление, нет. Просто лишний звук.

Фёдор пришёл через час. Он принёс мой медный чайник и кулёк сахара.

— Барин, чаю поставлю. — Ставь, Фёдор Тихонович.

Он поставил чайник на печь — спросив у хозяйки взглядом и получив тот самый кивок. Сухарь у него был в кармане; чай у него тоже был свой. Он раскладывал на лавке наше — а у меня в груди понемногу поднималось раздражение, которому я не сразу нашёл имя. Мы пили из своего, ели из своего, спали на своём. Хозяева сидели в своей хате как в чужой.

И тогда Фёдор, не глядя ни на