Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

чем позволяли предположить размеры входного проёма, — прямоугольное помещение примерно семь на пять метров, с потолком, уходящим вверх на высоту трёх с половиной метров, выложенным крупными, безукоризненно подогнанными друг к другу гранитными плитами.

Первое, что бросилось в глаза при свете фонарей, — это не сам саркофаг, хотя он и занимал центральное место в помещении, а стены. Все четыре стены камеры были покрыты не привычными для погребальных комплексов текстами пирамид и сценами загробного суда, а изображением, которое команда впоследствии назовёт между собой просто “звёздной картой”: тщательно прорисованное расположение созвездий, дополненное сложной сетью линий, соединяющих отдельные звёзды в конфигурации, не совпадающие ни с одним из известных египетских астрономических текстов. В углах помещения, там, где обычно располагались изображения богов-хранителей четырёх сторон света, здесь были высечены четыре одинаковые фигуры — те самые вытянутые, непропорциональные силуэты, что Мохов уже видел в коридоре, но здесь исполненные с куда большей детализацией: у каждой фигуры были удлинённые кисти рук с шестью пальцами вместо привычных пяти.

— Это может быть символическим, — тихо произнёс Хишам, стоявший рядом с ним и явно испытывавший внутреннюю борьбу между профессиональным скепсисом и почтением человека, для которого эта земля была не просто объектом исследования. — В некоторых поздних текстах шестипалость связывалась с божественным избранничеством…

— Может быть, — так же тихо ответил Мохов, хотя его внимание уже переключилось на другое.

По периметру камеры, на равном расстоянии друг от друга, стояли шесть предметов, которые в первое мгновение можно было принять за обычные масляные светильники — невысокие сосуды на бронзовых, судя по патине, подставках. Но эти сосуды, вопреки всем законам физики и четырём с лишним тысячелетиям, прошедшим с момента запечатывания камеры, тускло светились. Не пламенем — ровным, слабым, а желтовато-зеленоватым свечением, исходившим будто изнутри самого материала.

Мерсье, включив портативный анализатор состава воздуха и на всякий случай счётчик Гейгера, замерла в дверном проёме, не решаясь войти дальше, пока приборы не выдали показания.

— Радиационный фон в норме, — сказала она наконец, и в её голосе впервые за всё время экспедиции прозвучала неприкрытая растерянность. — Но эти штуки… они точно светятся сами по себе. Без внешнего источника питания.

Позже, при более детальном исследовании — уже после того, как один из светильников с крайней осторожностью извлекли для лабораторного анализа, — выяснилось, что внутри бронзового корпуса находится конструкция, поразительно напоминающая примитивный гальванический элемент: медный цилиндр, вставленный в железный стержень, разделённые неким органическим веществом, впоследствии идентифицированным как окислившийся уксус или подобный ему электролит. Устройство, почти неотличимое по принципу действия от так называемой “багдадской батарейки” — (древний глиняный сосуд, который генерировал электричество от простой реакции меди, железа и кислого сока)— артефакта парфянской эпохи, известного науке уже почти столетие и вызывающего споры о своём истинном назначении, — только здесь, в контексте захоронения Древнего царства, оно выглядело анахронизмом, объяснить который никто из присутствующих пока не решался даже пытаться.

— Оставим это для лабораторных исследований, — твёрдо сказал Рейнманн, заметив, с каким жадным любопытством молодые аспиранты уже тянутся к светильникам с инструментами. — Сейчас — саркофаг. Только саркофаг.

V

Саркофаг стоял в центре камеры, на невысоком гранитном постаменте, и был закрыт — цельная золотая крышка, отлитая или откованная (специалисты по металлу впоследствии так и не пришли к единому мнению относительно техники изготовления) с изображением лежащей фигуры в традиционной для царских захоронений в позе Осириса: скрещенные на груди руки, в одной из которых был зажат жезл хека, в другой — цеп нехеху, символы верховной власти. Лицо было исполнено с необычным для погребальных масок реализмом — не идеализированная маска юного бога, как на большинстве известных примеров, а лицо зрелого мужчины с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, инкрустированными обсидианом и каким-то белым минералом, придававшим взгляду неожиданную, почти живую пронзительность.

По периметру крышки, обрамляя фигуру, шла иероглифическая надпись — и здесь Мохов, склонившись над саркофагом с фонариком в руке, впервые за всю экспедицию почувствовал не научный азарт, а нечто, похожее на суеверный холодок, о существовании которого в себе он прежде и не подозревал.

Надпись не называла имени фараона. Ни картуша, ни титулатуры “Царь Верхнего и Нижнего Египта”, ни перечисления пяти тронных имён, обязательного для любого царского погребения известной истории. Вместо этого — формула, которую он переводил медленно, слово за словом, то и дело останавливаясь, чтобы свериться со словарём, потому что часть используемых детерминативов казалась ему архаичной даже для Древнего царства, будто заимствованной из ещё более раннего, додинастического пласта письменности.

— “Здесь покоится тот, кто пришёл, чтобы построить, и ушёл, чтобы не вернуться, — прочитал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже нарастало странное, необъяснимое волнение. — Пусть врата будут закрыты для смертных, доколе не откроются они снова для владык неба”.

В камере на несколько долгих секунд повисла тишина.

— “Владыки неба”, — повторил наконец Рейнманн, сдержанно, но с тем особым напряжением в голосе, с каким учёный произносит фразу, разрушающую привычную картину мира. — Даниил, ты уверен в переводе?

— Уверен настолько, насколько вообще можно быть уверенным в тексте четырёхтысячелетней давности, — ответил тот. — Формулировка нетипичная. Это не погребение фараона в привычном смысле. Это… — он замялся, подбирая слово, которое не звучало бы слишком спекулятивно для протокола, — это похоже на погребение строителя. Или того, кто руководил строительством.

— Пирамиды, — тихо добавила Кира, стоявшая у него за спиной и тоже не сводившая глаз с надписи.

VI

Решение не вскрывать саркофаг немедленно было принято Рейнманном практически сразу же после первичного осмотра, и, несмотря на нетерпение, охватившее буквально всех членов команды, никто всерьёз не спорил с этим решением — таковы были правила игры в современной академической египтологии, прекрасно усвоенные каждым присутствующим.

— Мы обнаружили, возможно, самую значительную находку в истории изучения Гизы со времён Тутанхамона, — сказал Рейнманн тем вечером на общем собрании команды в шатре-столовой, куда набились уже все, включая рабочих Ахмеда, узнавших о находке по своим каналам быстрее, чем об этом было объявлено официально. — И мы не имеем права вскрыть этот саркофаг втихую, при свете фонариков, в присутствии полудюжины человек. Это надлежит сделать при представителях Верховного совета по древностям, при министерстве, при международной прессе — так, чтобы ни у кого впоследствии не возникло сомнений в подлинности и правильности процедуры. К тому же, — добавил он суше, — нам необходимо подготовить помещение к